Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Мимо прошёл встречный грузовик, фары полоснули по салону, и я увидел, что она пристально смотрит на меня, а не в окно.

— Давай третье.

— Держать своё самолюбие на коротком поводке. Не бояться сказать «я не знаю». Не бояться проиграть спор, если не прав. Учиться у тех, кого не любишь.

— Ты? — Она засмеялась. — Ты говоришь «я не знаю»?

— Сегодня три раза. Кьюкор сказал, что Брин зарубит сцену с медиумом.

— Мы спорили на читке, зарубят или нет.

— И он был прав, а я об этом не подумал. Я так и сказал: виноват, не предусмотрел. И за пять минут мы придумали лучше, чем было. А если бы я встал в позу, потому что это мой сценарий, я гений, меня нельзя резать, Брин бы её вырезал из принципа, просто чтобы поставить меня на место. И всё. — Я помолчал. — Я многому научился у Хьюза. Он мне неприятен, он хочет меня съесть, но поучиться у него есть чему. Хватке. Видит цель, препятствий не замечает.

— А дон?

— Луккезе сегодня спросил меня, чего я хочу, и я честно сказал. Без фокусов. Люди его уровня с тебя считывают всё, что ты пытаешься скрыть, враньё они чуют за милю, и им это скучно. Я ему всё изложил, он принял мою точку зрения и пообещал помочь. Кстати, у этой помощи есть цена.

— Какая?

— Просит родственницу устроить в твой фильм на второстепенную роль. Банковской служащей.

Монро провела рукой по моему лицу, поцеловала в ухо:

— Кастинга еще не было, я поговорю с Кьюкором. В такой мелочи он мне не откажет.

— Да я и сам могу…

— Не сомневаюсь. Я решу!

— Спасибо.

— Четвёртое.

Вот на четвёртом я замешкался. Как это объяснить?

— Четвёртое: хаос — это нормально. Порядок — исключение, и временное. Он кажется вечным, пока стоит, а потом в один день рушится. Банк, страна, студия, контракт, всё что угодно. Тот, кто это понимает, не паникует, когда земля уходит из-под ног. Он заранее знает, что уйдёт. Ему не надо оплакивать прошлое, он думает, что делать с тем, что есть.

— Меня в детстве переставляли из дома в дом, — сказала Мэрилин. — Приюты, приёмные семьи. Как мебель. Я ни разу не знала, где буду жить через месяц.

— Поэтому ты и выжила там, где другие сломались бы. Ты это правило знаешь лучше меня.

Она отвернулась к окну. Мы уже въезжали на Белт-паркуэй, слева в темноте шёл залив, и на воде дрожали огни Кони-Айленда.

— Пятое, — сказала она, не поворачиваясь.

— Пятое: не идеализировать людей. Даже тех, кого любишь. Не надо считать, что все вокруг будут жить по твоим правилам. Люди разные, у них свои интересы, и интересы меняются. Это не значит, что надо всех подозревать, от этого с ума сойдёшь. Но с партнёром всё пишешь на бумаге, даже если он твой друг. Особенно если друг.

— А с женщиной?

— А с женщиной… — Я подумал. — Возьмём, например, тебя.

Она повернулась.

— Меня⁈

— Можешь ты завтра начать встречаться с кем-то другим? С каким-нибудь богатым политиком, из старой семьи, из клана?

Она перестала улыбаться.

— Можешь! Расстроит это меня? Да. Буду страдать, пить и злиться. Разрушит это меня, мою жизнь? Нет. Потому что я с самого начала знаю, что так может случиться.

Мэрилин рассмеялась и махнула на меня рукой.

— Какие политики, Кит? Ты их видел? Они же все старые, лысые и женатые. И пахнут нафталином. Я на одном приёме в Вашингтоне танцевала с сенатором, у него вставная челюсть щёлкала в такт.

Я улыбнулся.

— Ну вот, допустим, сенатор Кеннеди. Вполне красавчик. И богат.

— Это его отец богат. — Она прищурилась. — И у него, говорят, девушка есть. Какая-то Бувье. В газете работает, ходит по улицам с фотоаппаратом и задаёт прохожим дурацкие вопросы.

— Когда это кому мешало?

Мэрилин засмеялась так, что Хэнк за перегородкой обернулся. Я засмеялся вместе с ней.

* * *

«Уолдорф-Астория» в половине первого ночи сияла так, будто на Парк-авеню ждали короля. Под козырьком стояло четыре такси, лакированный «Бентли» и двое швейцаров в ливреях с золотыми галунами. Из-под козырька выходила пара во фраке и в вечернем платье, явно с какого-то бала.

Хэнк подкатил «Дипломат» прямо к ступеням. Золотой лимузин на восьми колёсах встал поперёк всего этого блеска. Швейцар, который уже шагнул к такси, так и замер с поднятой рукой. Водители вылезли из машин. Пара с бала забыла, куда шла.

Я открыл дверь, помог выйти Мэрилин.

— Кто это? — громко спросила женщина в вечернем платье.

— Не знаю, — сказал её спутник. — Махараджа, наверное. — Махараджа в таком костюме? Господи, это же Монро!

Дама в вечернем платье сказала «Ах!» и схватила спутника за рукав. Швейцар опустил руку.

— Мисс Монро, добро пожаловать, — сказал он, как будто она каждую ночь возвращалась к нему босиком.

— Спасибо, Генри.

Она даже помнила, как его зовут! Вот это класс.

Мэрилин наклонилась ко мне, прошептала на ухо:

— Зайдёшь?

— Почему бы и нет…

— Хэнк, — сказал я, захлопывая дверь «Дипломата», — утром заберешь меня.

— Во сколько, босс?

— Утром.

Олсен кивнул так, будто ему сообщили что-то давно известное, и тронул машину.

* * *

Номер был на высоком этаже, с окнами на Парк-авеню. Гостиная, спальня, ванная с позолоченными кранами. MGM явно не экономила. На столике у окна стояла корзина белых роз с карточкой студии, рядом лежали сценарий с закладками, пачка фотографий для подписи, пудреница и бутылка шампанского.

И ещё на тумбочке стоял маленький переносной проигрыватель в чемоданчике из коричневой кожи. Рядом с ним стопка пластинок.

— Свой, — сказала Мэрилин, увидев, куда я смотрю. — Вожу с собой везде. В отелях по радио ночью одни проповедники.

Она включила только торшер у дивана. Абажур был розоватый, и в комнате стало видно только диван, кресло и её. Потом опустилась на колени перед проигрывателем, перебрала пластинки, вытащила одну и поставила.

Иголка зашуршала. Потом из динамика пополз саксофон: низкий, тягучий, ленивый, будто он только что проснулся в чужой постели и не торопится уходить. «Харлем ноктюрн».

— Сядь, — сказала она.

Я