Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

О! В «Привидении» была кассирша банка.

— Могу, есть хорошая роль, — сказал я. — В фильме «Привидение», MGM. Его снимают прямо сейчас, здесь, в Нью-Йорке. Есть сцена в банке: медиум, шарлатанка, приходит снять со счёта четыре миллиона долларов, которые ей нельзя оставить себе. Призрак стоит рядом, подсказывает ей, что говорить, а она всё путает. Кассирша — молодая девушка за окошком, которая должна выдать эти деньги. Она в ужасе, звонит начальству, пересчитывает, роняет пачки. Сцена смешная, зал будет хохотать. Три-четыре реплики, крупный план, имя в титрах. И две сцены в банковском зале, на заднем плане, с Монро.

Дон слушал, наклонив голову.

— Банк, — повторил он, как бы запоминая. — Четыре миллиона. Девушка, которая боится выдать чужие деньги… Хм.

Он посмотрел на Рао. Тот пожал плечами: я в этом ничего не понимаю, но вроде подходит.

— Пойдёт, — сказал дон. — Честная роль. Девушка в банке, которая не берёт чужого. Её мать была бы довольна.

Он поднялся, обошёл стол и протянул мне руку. Правую.

— Она тебе позвонит. Её зовут Лючия. Договорились.

— Договорились.

Я пожал три сухих пальца и почувствовал, что разговор окончен. Рао уже снова надевал очки и склонялся над Библией с лупой.

— Иди, — сказал дон. — Иди вниз, Кристофер. Нехорошо, когда мисс Монро танцует одна. Там много горячих итальянских ребят.

* * *

Внизу под шатром уже играли медленное. Аккордеон, мандолина и откуда-то взявшаяся скрипка. Старики разошлись по стульям, обмахиваясь шляпами, дети спали на коленях у матерей, вино в оплетённых бутылях кончалось.

Мэрилин стояла у края шатра. Шляпку она потеряла, или с неё кто-то её снял на память, и волосы рассыпались по плечам, платиновые на тёмно-синем. В руке бокал, на щеках румянец, туфли она сняла и держала за ремешки в другой руке. Стояла на траве в чулках и смотрела на гирлянды.

— Ты пропал, — сказала она, когда я подошёл.

— Я был у дона. Дела.

— Знаю. Его жена мне сказала, через внучку, та переводила, что ты хороший мальчик, только тебе надо жениться. — Мэрилин засмеялась и чуть качнулась, и я поймал её под локоть. — Кит, я пила вино, которое делал её брат. В подвале. Оно на вкус как… как лето. И граппу. Граппу мне налил дедушка, у которого нет ни одного зуба. Он сказал, что у меня глаза, как у его первой жены. Она умерла в девятьсот девятом.

— Комплимент.

— Комплимент! — Она поставила бокал на чей-то стол. — Потанцуй со мной.

Мы вышли из-под шатра на траву. Там гирлянды кончались, над нами был только тёмный май и звёзды, крупные, какие бывают у океана, когда рядом нет города. Прибой за дюнами шёл ровно, через каждые несколько вздохов.

Она положила мне руки на плечи.

— Ты меня украл, — сказала она мне в воротник.

— Украл.

— Не возвращай.

Скрипка под шатром тянула «О соле мио», немного фальшиво, никто не обращал внимания. Мэрилин танцевала босиком, переступая так, чтобы не нагружать больную ногу, и всё равно танцевала лучше всех в этом дворе. Пахло морем, сигарами, апельсинами и её волосами.

Наверху, в окне кабинета, на секунду отодвинулась штора и тут же упала обратно.

Champagne Fred, реальная историческая личность.

Обратно ехали в темноте. Луп-паркуэй шла над болотами, без фонарей, только фары выхватывали камыш по обочинам и белые столбики ограждения. Хэнк вёл молча. Из-за перегородки виден был только его затылок и одно ухо.

Мэрилин сняла туфли ещё во дворе у дона, и теперь они валялись на полу «Дипломата». Ноги в чулках она поджала под себя на сиденье, а голову положила мне на плечо. Минут десять она молчала, и я решил, что она спит.

Потом она вдруг села прямо.

— Как ты это делаешь?

— Что именно?

— Всё. — Она повела рукой куда-то назад, в сторону Лидо-Бич. — Утром ты разговариваешь с Кьюкором, и режиссер, который орал на Гарбо, слушает тебя как студент, кивает и записывает. Потом Кирк Дуглас жмёт тебе руку и шутит. Ты знаешь, как он материт помощников режиссера? А вечером тебя ведут наверх к человеку, перед которым двести итальянцев разом снимают шляпы, и ты выходишь оттуда как ни в чём не бывало, улыбаешься и этот человек машет тебе из окна. А Занук? А Хьюз? И Маккарти в прямом эфире. Ты со всеми на равных. Тебе двадцать два года, Кит! Как⁇

Можно было отшутиться. Но она спрашивала всерьёз, а я ей сегодня кое-что задолжал.

— У меня есть пять правил, — сказал я. — Которые мне помогают по жизни, в общении с людьми. Особенно облеченными властью.

— Всего пять? Давай первое.

— Первое: голова должна быть холодной. Решаешь по фактам, а не по тому, как все вокруг кричат. У дона в кабинете висит фотография. Человек у тележки с яблоками, в дорогом пальто с заплатой.

— Грустно.

— В двадцать девятом вся Америка покупала акции в долг, потому что сосед купил и разбогател. Чистильщики обуви давали советы по биржевым котировкам. Кто посчитал — вовремя вышел и заработал. Кто бежал за толпой — через год стоял у тележки с яблоками. — Я пожал плечами. — И еще. Когда тебе начинают красиво говорить про миссию, про благо страны, патриотизм, ищи, чего человек хочет на самом деле. Всегда есть что-то простое: деньги, место, твоя подпись.

— Занук всё время говорит про миссию искусства, — сказала Мэрилин.

— Ну вот, ты поняла.

Она хмыкнула.

— Давай второе.

— Второе: не жди от жизни справедливости. Её нет. Можно быть честным и трудолюбивым и проиграть тому, кто хитрее, или удачливее, или просто чей-то племянник.

— Я это знаю, — сказала она очень быстро. — Джейн Рассел за «Блондинок» получила двести тысяч. А я, у которой там половина фильма, получила свою недельную ставку по контракту. Как статистка с хорошими ногами и глубоким декольте.

— И что ты сделала?

— Поплакала. Напилась. Позвонила агенту в три часа ночи.

— А потом?

Мэрилин помолчала.

— Потом пошла на твою вечеринку, взяла сценарии и уехала в Корею.

— Вот. Это и есть второе правило. Можно сколько угодно спрашивать «за что». Ответа всё равно не