Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Пораженный этой догадкой, я проверил журналы входящих документов штаба. Там нашлись обычные запросы о выделении лошадей и перевозке труб, однако самого плана мелиорации не было. Земельный отдел докладывал наверх о новых угодьях, военные отвечали на отдельные хозяйственные просьбы и не спрашивали, где именно идут каналы. Ни один документ не связывал эти сведения с обороной укрепрайона.

Документы объясняли разрыв оборонительной линии без всякого заговора. Одно ведомство улучшало угодья, другое продолжало считать прежнее болото частью обороны. Между ними не оказалось ни общей карты, ни установленной обязанности сообщать об изменении местности. После начала мелиорации разведка туда не выходила. Новые экземпляры карты повторяли прежнюю оценку местности: болото оставалось непроходимым потому, что однажды его уже признали непроходимым.

— Почему не перепроверили? Почему не доложили? — набросился Жуков на военинженеров.

— Людей не хватает. Топографы наперечет.

— В таком важнейшем вопросе нельзя экономить! — горячился Георгий Константинович.

Начальник инженерного управления попытался переложить ответственность:

— Они вели мелиорацию и прорезали оборонную полосу без согласования с округом!

— Покажите документ, где полоса обозначена, — ответил представитель наркомзема. — На наших планах здесь нет военных объектов. Нам никто не говорил, что болото заменяет укрепления.

Они ругались, а я размышлял. Документы подтверждали ведомственную несогласованность и не давали следствию ни одного признака сознательного вредительства. Но красная стрелка на карте могла оказаться не выдумкой, а настоящим проходом. Реальной была и вина штаба: Уборевич мог не получать гражданских карт проведения мелиорации, однако военные инженеры округа обязаны были следить за местностью, на которую опиралась оборона. Пять лет без новой инженерной съёмки нельзя было оправдать никакой ведомственной перепиской.

Но умысла высшего командования на вредительство при подстроке УРов мы по-прежнему не находили. Укрепления заканчивались у болота ещё до мелиорации. Земельные работы заказывали не военные. Никто не запрещал повторную разведку и не скрывал её результаты — её просто не провели.

Оставалось решить, как закрыть брешь.

— Довольно, — остановил я их. — Дело ясно. Кто виноват, выяснили, теперь давайте думать, что делать.

Жуков предложил поставить за участком подвижный противотанковый резерв. Для него следовало заранее разведать дороги и площадки, чтобы ударить, едва противник начнёт усиливать настилы и проводить технику.

Конев потребовал немедленно занять сухие коридоры полевыми позициями, организовать наблюдение и пристрелять гряды артиллерией. Пехота должна была не караулить всё болото цепью, а держать под огнём несколько выявленных маршрутов.

Военные инженеры нанесли на карту твёрдые участки, где можно было поставить узловые огневые точки и связать их перекрёстным огнём. Строить бетон посреди топи не требовалось: надо было перекрыть выходы из неё.

Мелиоратор предложил использовать сами каналы. Несколько шлюзов и управляемых плотин позволяли при угрозе задержать сток, поднять воду и снова затопить подступы. Колхозы сохраняли освоенные угодья, а военные получали возможность вернуть болоту значение преграды.

Я добавил еще несколько идей. Во-первых, мины. Где нельзя устроить бетонные укрепления, надо поместить минные поля и колючую проволоку. Во-вторых, если закопаться в землю нельзя, можно устроить надземные укрепления. Конечно это хуже, чем подземные укрытия, но много лучше, чем ничего. В-третьих, действительно, можно устроить рвы и затопление местности при угрозе прорыва. И, в-четвертых, на крайний случай можно устроить кессоны. Вкопать в болотистую почву цистерны, в них и устроить укрытия для солдат. Металлические бочки — в них можно сделать пулеметные точки. Вода снизу не протечет, дождевую можно вычерпывать.

В итоге предложения свели в четыре решения. Немедленно устроить полевые позиции и пристрелка сухих коридоров. За ними — подвижный противотанковый резерв. До следующего строительного сезона выполнить несколько узловых точек на твёрдом грунте. На каналах организовать шлюзы для управляемого затопления. И сделать минные поля, огородить их колючей проволокой, чтобы никто не забредал.

Отдельным пунктом записали обязательное согласование любых мелиоративных работ в приграничной полосе со штабом округа. Карты надлежало обновлять регулярно, а не перепечатывать старую штриховку.

Первые работы начались в тот же день. Сапёры остались размечать полевые позиции, артиллеристы получили координаты для пристрелки. Когда мы уезжали, к северному коридору уже везли лес для настилов и перекрытий.

Это было важно не только для отчёта. Если бы мы ограничились выводом об отсутствии умысла, в округе получили бы удобное оправдание и оставили брешь до следующей проверки. Теперь же временное прикрытие появлялось раньше, чем наше заключение попадёт в Москву.

Заключение мы составляли ночью в штабе округа, и оно заняло меньше четырёх страниц.

Оборонительный разрыв действительно существует. Штаб не отслеживал изменение местности и не провёл повторной инженерной разведки. Признаков сознательного создания прохода не найдено. Обвинение во вредительстве материалами проверки не подтверждается. Командование округа несёт служебную ответственность.

Так и записали. Отдельное дело о недонесении по военному заговору заключение не затрагивало. Мы снимали с Уборевича обвинение в сознательном ослаблении УРа, а не освобождали его от ответственности за молчание.

Все трое подписали документ. Моя фамилия стояла первой.

К заключению приложили обе карты, выписки из журналов, промеры сапёров и схему маршрута трактора. Отдельным предписанием округу запрещалось дожидаться официального утверждения капитального проекта: полевые позиции, пристрелку и наблюдение следовало закончить немедленно. Жуков настоял, чтобы срок был указан днями, а не расплывчатым «в ближайшее время».

В Москву я возвращался с ощущением профессиональной победы. Мы не закрыли глаза на дыру в обороне и не позволили превратить её в выдуманную диверсию. Настоящую ошибку отделили от преступления, назначили срочные меры, заставили два ведомства увидеть одну и ту же землю.

В вагоне я ещё раз перечитал заключение. За каждой формулировкой стояло не доверие к Уборевичу и не прежняя дружба с ним, а проверяемый факт: дата, карта, журнал, промер грунта. Именно так, по моему убеждению, и должно было работать следствие.

Мне казалось, так можно разобрать и остальные дела: обвинение за обвинением, документ за документом. Настоящая вина выдержит проверку. Подделка рассыплется.

На вокзале вместо обычного водителя меня встретил сотрудник аппарата Кирова, молча взял чемодан и повёл к чёрной машине у выхода.

— Что случилось?

— Товарищ Гамарник покончил с собой, его сотрудников допрашивают. Появились новые показания.

— При чём здесь я?

Сотрудник открыл дверцу.

— В показаниях есть и ваша фамилия, Леонид Ильич. Машина ждёт.

Машина тронулась от вокзала, едва за мною захлопнули дверцу. Сотрудник аппарата сел рядом, хотя переднее место возле водителя оставалось свободным.

— Кто дал против меня показания?

— Сергей Миронович всё объяснит.

— Я спрашиваю не Сергея Мироновича.

Не ответив, он отвернулся к окну. Понятно.