Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
К моему удивлению, мы свернули не на Охотный ряд, к зданию ЦК, а на Моховую, в Кремль. Под удивленными взглядами охранников меня проводили к кабинету Кирова. В приёмной меня уже ждали Агранов и незнакомец в форме военюриста с петлицами с мечами и щитом.
Не задерживаясь, мы прошли в кабинет. Сергей Миронович поднял глаза от бумаг, чопорно мне кивнул.
— Садись. Заключение привёз?
Я отдал портфель с материалами поездки в Минский УР. Он пробежал первые страницы, дошёл до выводов и положил документ поверх остальных бумаг.
— Ладно, с этим эпизодом разберёмся отдельно. Сейчас разговор о тебе.
Незнакомец в форме военюриста представился:
— Старший следователь для особо важных дел Алексей Николаевич Коробов.
Фамилия мне ничего не сказала, лицо тоже. Лет сорока, худой, с ровно подстриженными усами и руками человека, который больше пишет, чем держит оружие. Он не пытался выглядеть суровым. Положил перед собой два карандаша, перелистал блокнот и стал ждать.
— После истории с Родосом, — пояснил Киров, — твоё дело будет вести не НКВД, а непосредственно Военная прокуратура.
Я перевел взгляд на Якова Сауловича.
— Тогда почему он здесь?
— Просто материалы собирал мой аппарат, — ответил тот. — Ваше недовольство этим обстоятельством мне известно.
— Это не «недовольство». За последние недели я дважды доказал, что ваши люди сначала составляли схему преступления, а потом выбивали под неё показания. Теперь в этой схеме оказался я.
— Леонид Ильич! Вы же сами доказали виновность группы Тухачевского и Якира!
— Это ничего не меняет.
Киров оборвал нас прежде, чем старый спор успел перерасти в новый скандал.
— Именно поэтому товарищ Коробов будет проверять и их материалы, и твои объяснения. По порядку.
Первая папка касалась окружения Гамарника. Самоубийство начальника дало следствию повод обыскать его кабинет, изъять бумаги и за ночь допросить ближайших людей. В показаниях Александра Булина моя фамилия появилась несколько раз.
По словам Булина, Гамарник называл меня своим человеком в Центральном Комитете, рассчитывал через меня провести перестройку армии и полагал, что я не позволю Ворошилову расправиться с молодыми командирами. Другой сотрудник Политуправления слышал, будто после первых успехов комиссии я намерен добиваться смены части высшего руководства РККА. Один из командиров сообщил, что военные связывали со мной надежду получить поддержку в ЦК.
— Где мои слова? — спросил я.
Коробов ответил вместо Агранова:
— Пока их нет. Есть слова Гамарника, переданные несколькими людьми, и ваши действия, которые с этими словами совпадают.
Агранов раскрыл папку на закладке.
— Вы добивались прекращения выпуска БТ-5. Свернули дальнейшие работы по И-16. Предлагали лишить кавалерию шашек. Продвигали своих людей: Рыбалко, Жукова и Конева. Создали при себе группу командиров якобы для пересмотра тактики. А сегодня вернулись из округа Уборевича с заключением, снимающим обвинение в военной диверсии.
Внутри всё сжалось от холодной ярости, но внешне я постарался остаться спокойным. С такой иезуитской логикой под расстрельную статью можно было подвести любое действие.
— Обвинение снимают документы, а не я. И в заключении оставлена служебная вина командования округа. Там всё понятно расписано.
— По отдельности каждому решению можно найти объяснение, — спокойно произнёс он. — Следствие обязано проверить их совокупность.
— Один человек может ошибиться, — добавил Коробов. — Трое, не связанные друг с другом, уже образуют некую закономерность.
— Если всем троим задали один вопрос одними словами, закономерность образуют не ответы, а следователь.
— Ладно, Леонид, с этим мы разберемся, — глухо произнес Киров. — Ты мне вот что объясни!
И передал мне вторую папку. На обложке значилось имя Бориса Захаровича Шумяцкого.
Как оказалось, нашего главного киношника тоже взяли за жабры. И, в числе прочего, он дал на редкость интересные показания. Оказывается, в новогоднюю ночь три года назад, отмечавшуюся на даче Бориса Захаровича, я говорил, что Сталин не понимает современной техники, старые руководители мешают стране и власть должна перейти к молодым специалистам. Присутствующих будто бы прощупывали: кто поддержит перемены, когда настанет время.
Я не сразу вспомнил саму дачу, а уж детали застольного трёпа стёрлись из памяти окончательно. С тех пор случилось столько событий, что та поездка казалась другой эпохой. Разговор о плёнке, проявителях, закупке оборудования и производстве киноаппаратуры не казался событием, которое стоило запоминать.
— Сталина я там не обсуждал, — ровным тоном заявил я, просчитывая варианты.
— Шумяцкий утверждает обратное, — заметил Агранов.
— Тогда вызывайте его на очную ставку.
— Вызовем, — пообещал Коробов. — Уже вызвали.
Затем появилась третья папка. В ней лежали копии справок по пражской операции: предприятия, фамилии посредников, переводы денег, встречи людей Судоплатова и Коминтерна. Я сам видел большую часть этих бумаг в комиссии Кирова.
— Это уже проверяется, — сказал я. — Пражское досье прошло через аппарат Канариса. Есть основания считать, что часть материалов фальсифицирована в интересах третьей стороны.
— Есть основания проверять такую возможность, — поправил Агранов. — Не больше. А вот то, что можно считать установленным фактом: в пражских материалах фигурирует ваше имя.
От этих слов по спине пополз ледяной холодок. Значит, ведомство Канариса решило сыграть на опережение и аккуратно скормило Лубянке мою фамилию. Изящный ход.
— И что там сказано?
— Что вы через Уборевича примыкаете к заговору, подготавливаете молодое крыло военных для участия в общем деле.
— Вы знали об этом? — переспросил я у Кирова.
— Со вчерашнего вечера.
— А о материалах Шумяцкого?
— С сегодняшнего утра.
— Разве не понятно, что это бред?
Яков Саулович выдержал мой взгляд.
— Вы требовали проверять всё независимо от должностей. Вот я и проверяю.
— Тогда начните с даты, когда моя фамилия появилась в каждом деле. И с того, кто её назвал первым: свидетель или следователь.
— Это будет установлено, — сказал Коробов.
Похоже, Коробов действительно собирался устанавливать факты. Тем он и был опасен: видел перед собой несколько настоящих поступков и считал их соединение нормальной следственной работой.
Агранов потребовал заключить меня под стражу немедленно. Я располагал связями в армии и Коминтерне, знал зарубежные каналы, мог предупредить свидетелей и уничтожить документы. После поездки в