Крепче на изломе - Шеннон Стокер

– Полегче, Твай, подожди, пока я припаркуюсь! – попросил папа. – Вульфи, а не заигрался ли ты? Давай-ка чем-нибудь другим займемся.

– Пойду прогуляюсь, – заявила я.

Папа повернулся ко мне:

– К иве?

Я кивнула в ожидании разрешения.

– В последнее время ты и так часто туда ходишь. И уже почти пора ужинать. Ты могла бы помочь накрыть на стол.

– Я ненадолго. И помогу тебе, когда вернусь, – пообещала я. Не дождавшись ответа, я добавила: – Ты же знаешь, я люблю навещать ее, когда у меня выдался трудный день.

Папа свел брови. Схватился за переносицу.

Когда мама умерла, папа превратил ее в дерево. Ну, не в смысле, что взмахнул волшебной палочкой и – опа! Нет. Он нашел классную компанию, которая могла посадить почти любое дерево в специальную урну с грунтом, удобрениями и прахом покойного. Для мамы папа выбрал молоденькую плакучую иву, а потом посадил ее возле ручья на нашем заднем дворе. Он сказал, что она выглядит изящно и элегантно – совсем как мама.

В свои пять лет Вульфи был слишком мал, чтобы иметь собственное мнение по этому поводу. А я? Я думала, что это красиво. И печально. Может быть, печально красиво. Как красно-оранжевый закат, который каплями крови сочится сквозь глубокую черноту неба, прежде чем ночь поглотит его целиком.

Теперь ива уже больше двадцати футов[6] в высоту, и ее ниспадающие ветви покачиваются на ветру, словно она отлично понимает, что я чувствую. Дерево, выросшее из праха мамы, дает мне ощущение ее присутствия рядом с нами. А еще гибкая и неприхотливая ива – это символ свободы. Уж лучше думать, что мама свободна, чем…

Ну, просто так лучше.

– Пап? – не выдержала я, так и не дождавшись ответа.

Он вздохнул и отпустил переносицу.

– Ладно, Твай. Но пожалуйста, не опаздывай к ужину.

От одной мысли о еде желудок скрутило.

– Конечно!

Папа повернулся к Вульфи, который достал наушники и вопросительно поднял брови.

– Вылезай! – сказал папа.

– А можно, я закончу уровень? Ну пожалуйста! Я его почти прошел. Ну пожалуйста, папа!

Папин затылок мягко стукнулся о подголовник сиденья.

– Ладно.

Мы все вышли из машины, и я последовала за папой в дом, чтобы сбросить чехол с клюшкой и телефон в кучу плащей, школьных принадлежностей и обуви, громоздившуюся в прихожей. Переобулась в кроссовки и схватила с кухонного стола свой дневник. Мама Роуз подарила его мне со словами: «Ведение дневника помогает справиться с отрицательными эмоциями». Я никогда не считала себя писателем, но мне и правда становилось легче после выписывания чувств на бумагу. По почерку можно было определить мое состояние. Округлыми буквами я обычно писала про друзей или хорошую оценку. А если буквы топорщились углами, то, скорее всего, у меня выдался неудачный день.

Сегодня как раз такой.

Я проскочила через двор и исчезла в знакомом лабиринте дубов и кленов. Уж кому-кому, а мне камни и лужи не помеха: по этой тропинке я могу бежать с завязанными глазами. Наконец впереди показалась ива – сразу за склоном, где мы с Вульфи играли, когда были совсем маленькими.

Теперь на этом склоне мамины листья щекотали землю, а корни пили воду из ручья.

От этой мысли на сердце стало и радостно, и грустно одновременно.

Конечно же, больше всего я любила приходить сюда в сумерках. Солнце выглядывало из-за деревьев, отчего ручей казался наполненным алмазами. Если закрыть глаза, то звук текущей воды похож на стук дождя по железной крыше. Как будто лес плакал вместе со мной.

Я скинула кроссовки, засунула в них носки и пошла по ручью к поваленному кипарису, который почти дотягивался до противоположного берега, где росла ива. Знакомое ощущение от прохладной воды успокоило желудок и рассеяло тревогу. Рачки шарахались от моих ног, а головастики прятались, поглубже зарываясь в ил. Я обожала запах летнего леса. Например, запах кустиков кизила, покрытых лишайником.

Я вскочила на поваленный кипарис и подтянула колени к груди, прижимая к себе дневник. Сороконожка металась туда-сюда, словно никак не могла решить, где найдется еда. Я знала, что сороконожек лучше не трогать. Давным-давно папа научил меня, что иногда, хоть и очень редко, они могут укусить. Папа был без ума от ползучих тварей не меньше, чем мама от своих пушистиков. Я вытянула ноги, стараясь не потревожить сороконожку, и открыла дневник.

Когда я наконец закрыла дневник, сороконожка уже исчезла. Я осмотрелась, чтобы убедиться, не придавила ли ее ненароком, но так ее и не нашла. Оставалось надеяться, что она не свалилась в воду, пытаясь обогнуть непрошеную гостью, захватившую ее бревно.

Солнце все еще висело довольно высоко, но мой внутренний будильник громко звенел. Папа уже