Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Петька Сазонов ходил на станцию смотреть на чужие грузовики, стоял и смотрел, как мальчишка у кондитерской. Сидоренко взялся чинить часы, свои, чужие и станционные. Станционные после его починки встали совсем, и дежурный по станции два дня искал, кто это сделал, да так и не нашёл. Равиль спал по четырнадцать часов в сутки и говорил, что отсыпается за Сталинград. Колька видел, что не отсыпается он, а просто без мотоцикла ему нечего делать с руками.
Лукич каждое утро считал: людей, кухню, лошадей, Учёта, брус, трос, бочку. Считал и сапог, к которому всё не находилась пара.
Первого апреля пришла дрезина, а на дрезине Гаджиев.
— Завтра, — сказал он Синицыну. — В шесть. Нефтяная пристань. Пароход старый. Другого нет.
Потом он посмотрел на Учёта.
— И единицу запасную, — сказал он. — Тоже в шесть.
Баку Колька увидел сверху, с дороги, которая спускалась к морю. Рота шла пешком, за ней кухня на румынских лошадях, за кухней Учёт: пешая авторота, со стороны, наверное, смешно. Кольке было не смешно, ноги отвыкли.
Город лежал подковой вокруг бухты. Дома в нём были жёлтые, каменные, с плоскими крышами, а крыши чёрные, чем-то залитые. Колька понюхал: асфальтом, нефтью. Тут даже крыши были из нефти.
А за городом было море.
Колька остановился. Андрей море видел, Чёрное, и Балтийское, когда ездил в Ригу за «Победой». А Колька не видел моря никогда, и тело это знало: ноги встали сами.
Море было серое, в пене, до самого неба, и небо тоже серое, так что где кончалось одно и начиналось другое, не разберёшь. Как брус с доской, подумал Колька, только наоборот.
Лукич догнал его, встал рядом и посмотрел.
— Это оно? — спросил он.
— Оно.
Лукич смотрел долго, справа налево, потом слева направо.
— А тот берег где?
— Не видно.
— Вот, — сказал Лукич. — И я про то же.
Нефтяная пристань пахла нефтью. У причалов стояли танкеры, длинные, низкие, чёрные, гружёные так, что сидели в воде по самую палубу: на Волгу, на фронт. Дальше торчали краны, высились штабелями бочки, и бабы в ватниках катали бочки по доскам, по две бабы на бочку.
И пароход.
Пароход был старый, так и сказали, но Колька не думал, что настолько. Чёрный корпус в рыжих потёках, одна труба, высокая, тонкая, с венчиком, мачты. Колёс не было, а Колька почему-то ждал колёс, как в кино про Волгу.
Название на корме было закрашено, поверх написано другое, тоже закрашенное, а поверх него третье. Третье было по-азербайджански, латинскими буквами с хвостиками, и прочитать его Колька не смог. Сквозь краску проступали старые буквы, с ятями.
— Как Захар, — сказал Стёпка.
Колька вопросительно посмотрел на него.
— Крест сквозь зелень, — объяснил Стёпка. — А у него буквы сквозь буквы. Его тоже перезаписывали.
— Тоже, — согласился Колька.
Кухню грузили краном. Под неё завели стропы, крановщица, девчонка в косынке, махнула из будки, и кухня пошла вверх, качаясь, с котлом и с трубой. Лукич стоял внизу, смотрел вверх, и губы у него шевелились.
— Молишься? — тихо спросил Колька.
— Считаю, — сказал Лукич. — Сколько в котле весу. И сколько стропа держит.
Стропа держала. Кухня встала на палубу, Лукич выдохнул и хотел было перекреститься, но рука не пошла.
Лошадей повар завёл по сходням под уздцы. Лошади фыркали, но шли: румынские, им, наверное, было всё равно куда, они с лета шли не туда, куда хотели.
Учёт не пошёл.
Он дошёл до сходней и посмотрел на них, на доски с поперечными планками, на воду внизу, чёрную, с радужными пятнами нефти. И лёг прямо на пристани: подогнул ноги, сложился, как складной метр, и лёг.
— Учёт! — сказал Стёпка.
Учёт жевал. Стёпка тянул его за верёвку, потом тянул Лукич, потом Кравчук с Сидоренко вдвоём, а Учёт лежал, тяжёлый, как ЗИС с севшим аккумулятором.
Равиль присел рядом и сказал ему что-то длинное по-татарски. Учёт послушал, повернул к нему голову и плюнул.
— По-казахски надо, — сказал Равиль, вытираясь. — А я по-казахски только половину.
С парохода смотрели матросы, другие команды, шофёры, такие же пустые, без машин. Кто-то засвистел, кто-то крикнул, чтоб верблюда сдали на мясо. Стёпка обернулся на крик, и лицо у него было такое, что с парохода больше не кричали.
Гаджиев стоял у сходней со списком, смотрел и не вмешивался. Потом он глянул на часы и подошёл.
— Глаза, — сказал он.
— Чего?
— Глаза ему закройте. Он воду видит. Воду он не любит. — Гаджиев помолчал. — Отец так делал. На пароме через Куру.
Лукич снял с себя шинель, подумал и надел её обратно. Потом стащил с кухонного тюка мешок из-под картошки, вытряс его и протянул Стёпке.
Стёпка медленно подошёл к Учёту спереди и показал мешок. Учёт понюхал: пахло картошкой. Тогда Стёпка надел мешок ему на голову, на глаза, как шапку.
Учёт посидел, подумал и встал, сначала задом, потом передом, как вставал всегда, со скрипом, по частям.
Стёпка взял верёвку и пошёл на сходни спиной вперёд, лицом к Учёту, и всё время тихо говорил ему что-то, чего Колька не слышал.
Учёт пошёл.
Сходни скрипели и прогибались. Учёт шёл, высоко поднимая ноги, с мешком на голове, и с парохода никто не свистел, все смотрели молча.
Наверху Стёпка снял мешок. Учёт оглядел палубу, мачту, трубу, матросов, и матросы отошли, все сразу.
Лукич обернулся к Гаджиеву, хотел что-то сказать, но Гаджиев уже шёл по пристани со своим списком и не оборачивался.
— Ишь ты, — сказал Лукич. — Паром через Куру. А я ему час про фельдфебеля.
Отошли в полдень. Пароход дал гудок, хриплый, стариковский, будто прокашлялся. Учёт на корме вздрогнул, посмотрел на трубу и ответил по-своему, длинно, с бульканьем. Матросы засмеялись, первый раз за утро.
Роту поставили на корму всю целиком: людей, кухню, лошадей, Учёта. В трюм не пустили, там были ящики, и что в ящиках, никто не сказал. Лукич понюхал люк и объявил, что сахар. Колька тоже понюхал, пахло мазутом, но спорить не стал, потому что носом Лукич знал лучше.
На носу стояли две другие перегонные команды, одна из Астрахани, другая с Урала. Их шофёры смотрели на корму, на кухню, на Учёта,