Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова
Я не сильна в трудовых спорах, но представляю себе штрафы, судебные тяжбы и иски, которые хитрая Васильцова готова навлечь на компанию. Мысли обо всём этом оседают в том самом липком дегте, который до сих пор булькает в груди и совсем меня не пугают. Я даже зеркалю улыбку Вики, но она получается плотоядной:
— Не пойдете. — Подхожу ближе и, скрестив руки на груди, останавливаюсь напротив. — Потому что если вы так поступите, то я напишу заявление о незаконном обороте сильнодействующих веществ, доведении до психического расстройства и покушении на убийство.
Улыбка сползает с лица Васильцовой. Я немного сгустила краски, усугубив квалификацию содеянного, но по правилам угроз без этого не обойтись. Виктория прекрасно понимает о чем речь. Теперь она испуганно моргает иссиня-черными наращенными ресницами.
— Я ведь совсем недавно из комитета уволилась, — продолжаю я, сверля ее взглядом. — Меня по знакомству даже без очереди примут.
— Алина Владимировна… — Вика нервно заламывает пальцы, а ее лепет теперь кажется более искренним: — Я не хотела ничего такого…
— Следствие разберется, — отрезаю я, и, делаю к ней ещё два резких шага, чтобы, нависнув над креслом угрожающе прошипеть: — И если я узнаю, что именно ты причастна к смерти моей сестры, я тебя даже в изоляторе достану. А я узнаю, можешь не сомневаться.
Чёрный дёготь в груди кипит и пульсирует, растекается по венам тягучей, обжигающей лавой. Я даже чувствую его вкус — горький, металлический, — когда облизываю пересохшие губы. Он заполнил каждую клетку, вытеснил остатки страха, сомнений и жалости.
Злость тоже чёрная, пахнет горелым и оставляет на внутренностях сажу. Она не даёт дышать полной грудью, но зато не даёт сломаться. Она действительно лучше печали. Печаль — это тишина, безысходность, опущенные руки. А ярость — сила и действие. Возможность наконец-то перестать быть жертвой и стать тем, кто первым наносит удары.
От моего Виктория ломается. Сначала просто опускает плечи, потом закрывает лицо руками и спустя секунду из-под ладоней раздаются приглушенные всхлипы:
— Я не хотела, — бормочет она сквозь слёзы. — Клянусь, я не хотела никому навредить… Это всё из-за него. Из-за Олега.
Я застываю и молчу. Не сажусь и не приближаюсь. Стою, скрестив руки на груди и повинный монолог не заставляет себя долго ждать:
— Когда вы пришли, он перестал на меня смотреть, — голос Виктории срывается, слёзы текут по щекам, размазывая тушь. — Совсем. Раньше мы… А потом я стала не важна. Только вы и только Меркурий. Казалось, если вы уйдёте, всё вернётся. Я просто хотела, чтобы вы устали. Чтобы сами захотели уехать…
Она поднимает на меня заплаканные глаза:
— Не пишите заявление, Алина Владимировна пожалуйста. Я уволюсь и уеду. Вы меня больше никогда не увидите…
Дёготь ненависти никуда не делся. Он застыл, покрыв сердце черной блестящей коркой.
— У вас есть час, чтобы собрать вещи, — говорю я ровно. — Заявление об увольнении напишете у кадровиков. Если я узнаю, что вы обжаловали его в трудовой инспекции или суде… — делаю паузу, давая словам осесть. — Если до меня дойдёт, что вы с кем-то обсуждали то, что здесь произошло… сделаю то, что обещала.
Виктория часто-часто кивает, как заводная кукла и поднимается, шатаясь. У двери она останавливается, оборачивается, желая что-то сказать, но я перехватываю взгляд и отрицательно качаю головой. Если Васильцова не связана с Тихомировым, то и говорить не о чем.
После ее ухода тишина в кабинете становится абсолютной. Опустившись в кресло, я прикрываю глаза и несколько минут сижу, слушая, как затихают в коридоре удаляющиеся шаги.
Остаётся только ждать и гадать: кто придёт первым? Олег — высказать недовольство и попытаться защитить любовницу? Папа — прочитать лекцию о том, что нельзя принимать поспешных решений и портить отношения с людьми, не имея стопроцентных доказательств вины? Или Семенов, запретивший увольнять Васильцову до того, как мы выясним все связи и мотивы.
Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок. На часах — половина четвёртого. Рабочий день ещё не кончился.
Глава 20
Закон подлости
Under Control — Kazaku
Фомин заявляется в кабинет первым. Вопреки ожиданиям, Олег не торопится ругать меня за увольнение любовницы, а неторопливо подходит к моему столу.
— Ну и зачем?
Я готова была к злости, формулировала в голове оправдательно-обвинительные (потому что лучшая защита — нападение) монологи, но он произносит это с усталым вздохом и ни один из заготовленных монологов не подходит.
— Может стоило сначала поговорить? — задает он следующий вопрос.
Фомин сейчас не враг, а снова — несправедливо обиженный Пьеро, и вместо того, чтобы воевать, я внезапно теряюсь. Без уточнений о том, что Ри всё ещё существует в моей голове, обвинения в предательстве кажутся глупыми, а рассказывать о мелаксене в кофе нельзя. Третий вопрос Олега вообще выбивает у меня почву из-под ног.
— Ты же не хуже меня знаешь, как сложно жить дальше… без неё, Аля?
Уволив Вику, я ощущала себя победительницей, но на самом деле просто в очередной раз разрушила. Отношения — то, что я сама не умею строить. Поэтому ответить получается только тихим, виноватым и честным:
— Знаю.
Папа прав. Я не умею управлять эмоциями. Это они управляют мной и до Ринкиной рассудительности мне далеко. Олег разводит руками:
— Тогда в чем дело?
Действительно, в чем? Ведь достаточно было бы просто пригрозить Вике раскрыть ее тайну, и она была бы как шелковая? Может даже получилось бы переманить знающую коллектив от и до Васильцову, на свою сторону и именно она помогла бы найти организатора убийства? Но я доверилась эмоциям и… Ринке. А где сейчас сестра со своими псевдо-мудрыми советами?
«Скажи, что приревновала», — неожиданно заявляет знакомый голосок в голове, вогнав меня в еще больший ступор.
Приревновала? Я? Увидев Фомина с Васильцовой, я испытала всё, что угодно, только не ревность. Ситуация складывается — глупее некуда, но никакой более