(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Встал, притопнул, проверяя, держится ли и хмыкнул:

— Вроде — ничего…

— Угу… Болотный сапог, — оценил самопал неподалёку сидящий Бабкин. — Фасон «подручный». Носи, Слава, не снашивай.

Я закрыл глаза. Нужно было хоть немного отдохнуть.

Не заснуть, а просто полежать и отстраниться от всего, что происходит вокруг.

Но в данных условиях сделать это было довольно трудно. Во-первых, кто-то постоянно, то подкашливал, то кряхтел. Во-вторых, кто-то разговаривал и стонал. А в-третьих, приближающийся гул, тоже мешал погрузиться в дремоту…

«Гул?» — насторожился я. — «Что за гул?»

Выпь ухает и замолкает, а этот звук не замолкал и более того, он становился с каждой секундой всё громче и громче.

— Самолёт! Прячьтесь под деревья и не двигайтесь! — как только осознал что это, тут же крикнул я.

Народ был уже давно — учёный и быстро рассредоточился.

Не прошло и полминуты, как со стороны леса на западе вылетел небольшой, с крылом над кабиной, самолёт.

«Ближний разведчик „Хеншель“, сто двадцать шестой, — отметил я. — Впереди лётчик, сзади наблюдатель с фотоаппаратом и пулемётом. Летает медленно, зато всё видит».

Рядом со мной лежал Клишевский со своей рацией. На облезлом углу корпуса блестело солнце, а такой блеск сверху видно хорошо. Яков это заметил, перевернулся и закрыл рацию собой.

Самолёт прошёл над островком и ушёл на восток. Гул затих, но вскоре стал снова расти: самолёт развернулся над дальним краем болота и пошёл назад, причём шёл на этот раз несколько ниже, чем в первый. Настолько, что мы смогли рассмотреть даже кресты на крыльях.

«Хеншель» прошёл над нами и улетел туда, откуда прилетел.

Подниматься мы стали, только когда гул совсем затих. Кто-то выругался сквозь зубы, подозревая, что нас могли заметить.

Меня тоже посетила подобная мысль.

«Тот разведчик, что несколькими днями ранее кружил над ельником, скорее всего нас не обнаружил. Но там были елки, и мы прятались под их хвоей, — размышлял я. — А тут — непонятно. По идее не должен был ничего увидеть, у деревьев ведь тоже листва есть. Но с другой стороны, а для чего он тогда снижался и пролетел точно там же, где и в первый раз? Уж не для того ли чтобы рассмотреть подробнее нашу стоянку, после чего передать эти координаты своим?»

Мысли были тревожными, но людям отдохнуть всё равно было нужно — все вымотались. И отдых продолжался.

Краем глаза заметил, как егерь поднялся, взял шест и пошёл через островок к дальнему концу.

Я поднялся и догнал его.

— Ты куда, Игнат Степанович?

— Посмотрю, что там дальше. Так правильно будет, чтобы людей не гонять зря. Да и лейтенанту доложить можно будет конкретнее.

— Тогда я с тобой, — сказал я и, следуя за ним, спросил: — А что там ты увидеть-то хочешь? Тропа себе и тропа… Она ж сама нас сюда вывела.

Дацкевич ответил не сразу.

— Не узнаю я тут ничего, Ваня. Давно, конечно, я тут не был, но этого места я не помню. По-моему, не туда мы забрели.

Мы прошли через весь островок, мимо Гусева с рыжим. Берёзы кончились. За ними стоял высокий тростник, а что за ним, видно из-за тумана не было.

Дацкевич шагнул вперёд и ткнул шестом. Тот до конца ушёл в воду. Земли под тростником не оказалось: только сплавина, ковёр из мха и корней, который лежит прямо на воде.

Егерь попробовал левее, потом правее. Везде было одно и то же: дна под шестом не было.

Дацкевич отступил назад, на твёрдую землю, чуть помолчал, а потом повернулся ко мне и сказал:

— Всё, Ваня. Здесь тропа кончается. Дальше, видать, не пройдём. Надо разворачиваться и возвращаться.

Я в задумчивости почесал затылок и сказал:

— Погоди, Игнат Степанович. Утка за тростником крякала. Значит, там открытая вода. А за водой, глядишь, и берег. Может пройдём, посмотрим?

— Провалимся, — ответил егерь.

— А ползком?

Он подумал и кивнул:

— Давай попробуем.

Сразу за кромкой островка земля кончилась. Под тростником лежала сплавина, ковёр из корней и мха поверх воды.

«Как весенний лёд, — отметил я. — Тонкий, но держит».

Сплавина под животом ходила, как матрас на воде. Мы толкали перед собой длинные жерди держа их поперёк, чтобы в случае если корни под ним разойдутся и мы провалимся, было за что ухватиться.

Я полз за егерем, и когда тот неожиданно замер ткнулся лбом ему в подошву.

Дальше ползти было опасно, наплыв стал очень тонким и тростника почти не было. И такой непрочный ковёр с прогалами был метров на сто, за ним была полоска воды, а далее метров через триста берег на котором виднелся лес.

Дацкевич опустил жердь в воду стоймя и стал толкать вниз, перебирая руками. Она, как и ранее ушла вниз, а до дна так и не достала.

«По идее, кто умеет плавать, тот до берега возможно, при определённом везении и сможет доплыть, — подумал я и тут же добавил: — Но раненым будет очень тяжело или даже вообще невозможно преодолеть такую воду. Да и плавать у нас умели не все: это выяснилось ещё у моста, когда решали, как переправляться через Шумилку».

— Ты, Ваня, на эту воду не гляди, как на пруд, — словно прочитав мои мысли, сказал Дацкевич. — Это только сверху кажется что вода, а под ней трясина да коряги. Такая плывущего за ноги прихватит и пиши пропало.

— Может плот какой сделать? — стал размышлять я вслух.

— А как мы его к озерцу-то подтащим? Не сможем, тут уже ковёр совсем тонкий и не держит. До воды не доберёмся, — ответил напарник. — Давай возвращаться.

Он медленно, по кругу, развернулся на месте, чтобы не продавить корни, и пополз назад.

Пока ползли, из головы у меня не шли раненые. У Пети рука воспалилась ещё до Мохово, у лейтенанта пробито бедро, и всё это с утра мокло в болотной жиже. Если бродить здесь не один день, раны загноятся. Выходить надо было как можно быстрее, к чистой воде, чтобы хотя бы их промыть.

Увидев нас Зубров, вероятно, по лицам, похоже, понял всё раньше, чем мы успели подойти к нему.

— Ну? — спросил он.

Говорить начал Дацкевич.

— Дальше вода, товарищ лейтенант. Через болото не пройдём. И переправиться у нас там не получится. Опасно. Болото тут непроходимое.