Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля

И для этого дела у нас есть решительно всё: инженеры, умеющие проложить путь; промышленность, способная выковать для него железо; средства же Союз найдёт не в чужом кошельке и не в новом займе, а в самой земле, по которой этот путь пройдёт, — в тех самых территориях, что и без дороги принадлежат Союзу, но обретут истинную цену лишь тогда, когда по ним пройдёт рельс.

И Союз, продавая эту возросшую в цене землю по мере продвижения пути, покроет издержки предприятия, не запуская руки в казну ни одного штата.

Недостаёт нам одного — решимости преодолеть собственную склоку и ту неразумную подозрительность, с какою иные из наших государственных мужей на протяжении минувшего десятилетия встречали всякое дело, предпринятое Союзом собственными руками.

Автор этих строк не забыл и не намерен делать вид, будто забыл, чьей рукой был наложен запрет на федеральное финансирование дороги через Мейсвилл — дороги, важной для всего Союза, хоть и лежала она целиком в пределах одного-единственного штата.

Не забыл он и того, чьей волей был умерщвлён Банк Соединённых Штатов, разрушивший вместе с собою тот самый кредит, что единственно и способен был снарядить нынешнее предприятие без унизительных проволочек.

Генерал Джексон немало гордился своим вето, как гордятся трофеем, снятым с побеждённого неприятеля, — но пусть спросит себя нынешний читатель, кто в действительности оказался побеждён этим вето: Банк ли, система внутренних улучшений или же сама Республика, оставшаяся без орудий, потребных ей в час, подобный нынешнему.

Мы уже расплачиваемся за эту недальновидность, глядя на наглость Лондона в делах с Мексикой, — и заплатим много дороже, если не изберём путь силы и единства прежде, чем подобный урок повторится вновь.

Вот где надлежит искать основание будущей силы: не отнимать ничего у штатов, но строить сообща на земле, что и без того принадлежит всему Союзу.

Пусть Лондон считает годы своего владения по договору — мы будем считать мили проложенного пути. Пусть он ставит гарнизоны стеречь купленную пустыню — мы будем заселять свою собственную землю миллионами переселенцев.

Пока дипломаты обеих держав спорят о линии на карте, мы соединим наши берега железом, и однажды окажется, что спор этот решён не пером в Лондоне, а рельсами через прерию.

Придёт день — и автор этих строк убеждён, что придёт он скорее, чем полагают горячие головы, — когда Республика, связанная от океана до океана не только буквой конституции, но и живой дорогой, которую ни один штат не сможет назвать своей и ни один штат не сможет у Союза отнять, сама станет державой, о чьих границах не станет договариваться никто без её на то согласия.

Единственный ответ, достойный великой нации, — это труд, соединяющий, а не крик, разъединяющий; труд, которого не устыдятся наши потомки, а вовсе не крик оскорблённого самолюбия, тающий, едва отзвучав в зале Конгресса, — крик, который автор этих строк слышал уже однажды из собственных своих уст и не намерен повторять во второй раз.'

«Интересно. И Клей, и Ван Бюрен — оба бывшие ястребы войны 1812 года. Клей уже тогда заседал в конгрессе, а Ван Бюрен лично разработал и провёл через Законодательное собрание штата Нью-Йорк „классификационный акт“ — прообраз призывной системы, механизм набора добровольцев по классам налогоплательщиков, — подумал Солано. — А теперь оба пытаются предотвратить новую войну. Получится ли? Жаль, что я не в США. Подтолкнул бы».

Как выяснилось, трёх дней совершенно недостаточно, чтобы сделать из обычного человека бойца идеологического фронта. Разумеется, он научил девушек произносить вводную речь для новичков и давать правильные ответы на самые типичные вопросы. Но передать им своё понимание людей не смог.

Как объяснить: вот этот человек напорист, а другой уступчив — понимая это по совершенно безобидному диалогу о семье и родных краях. Попробуй объяснить, что общительность чаще всего оборачивается потерей нити разговора, уходом в сторону. Сам Бенито схватывал это мгновенно, стоило собеседнику открыть рот. Потому и подстраивался, и не давал беседе превратиться в приятный, но бессмысленный трёп.

А из иного человека и слова не вытянешь. Но если не торопить его, дать подумать, оставить паузу — он расскажет всё, что нужно, и не забудет того, что сказали ему.

Впрочем, за несколько минут разговора Бенито выносил куда больше. Он быстро понимал, надёжен ли человек как исполнитель или его тяготит рутина — и тогда задачу надо ставить с расчётом на импровизацию и инициативу. Станет ли он чётко следовать правилам или сумеет их нарушить, если это пойдёт на пользу делу. Именно за эту интуитивную способность ценил Бенито его непосредственный начальник — Чинко Чукито. К нему-то Бенито и пошёл со своим непониманием.

— Понимаю, — побарабанил тот пальцами по столу. — Но тебе придётся найти нужные слова, примеры и даже приёмы. Начинай записывать свои мысли после каждого разговора. Потом получится вычленить какую-то систему и превратить твой дар в навык.

Бенито поморщился. При всех своих талантах писал он неуверенно — крупными печатными буквами. Перспектива писать постоянно и много его удручала.

— Но я о другом хотел с тобой поговорить, — продолжал шеф. — Завтра утром ты присоединишься к группе и отправишься в рейд по тылам боливийцев. С тобой пойдёт человек, на которого ты должен обратить особое внимание. Надо понять всю подноготную этого человека. Все самые тайные уголки его души вывернуть наизнанку.

Недоумение, отразившееся на лице Бенито, лучше всяких слов потребовало пояснений. И они были даны.

— Человечек этот весьма непростой. Полное его имя: Карлос Тисок Сайре Тупа Уальпа. Понимаешь?

— Да… — немножко заторможенно ответил Бенито, понимая, кого он должен понять и чей профиль составить. Право добавлять в родовое имя «Тупа Уальпа» имели только прямые потомки правителей империи инков. И было их очень немного. Если не брать в расчёт самозванцев.

Тисоки среди них были как бы не главными. По рассказам отца, старый Тисок нёс королевское знамя инков в процессиях до того, как после провозглашения независимости от Испании отменили все титулы.

— А как он у нас оказался?