Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Он поднимается наверх, к Завиду. Я сажусь у глыбы, кладу ладонь на мокрый от росы мох и толкаю пуск.

Тёсово уходит за спину медленно, двор за двором. Штабеля досок, переложенных поперёк брусками, стоят теперь у семи дворов, а у Завидова навеса доски сложены уже не штабелем, а клеткой выше человеческого роста. Овраг за эти четыре дня мы разобрали с нашей стороны почти до дна, накат остался только по дальним склонам. Вчера, после последнего пуска, мужики провожали меня до самой избы и обещали, что к нашему возвращению навалят снова, полный, как было.

За эти дни мы ещё дважды ходили с охотниками к дальним камням. На кожаной карте трёх крестиков теперь стоят кружки углём. Староста обводил их сам, при мне, медленно, по одному, а потом долго сидел над картой и ничего не говорил.

Дарин уехал вчера, один: воз досок за нашу плитку, а позади на верёвке две тёсовские тёлки, рыжая и пёстрая. Отвезёт доски домой, нагрузит плитку и сразу обратно, а здесь уж ему нас дожидаться. Горан велел нигде не стоять, кроме большого ручья. Дарин сидел на передке, положив жердь поперёк колен, как Силан кладёт самострел — после их занятий, он все больше старался и вести себя и говорить как он.

Правит теперь Радим, он вызвался ещё вечером у навеса, и, когда Горан утром спросил, отпустил ли его отец, ответил, не оборачиваясь с передка:

— Отец давно говорит: надо смотреть, что в округе делается, а не только своей деревней жить. Всех знать.

Говорит он это ровно, слово в слово, как, должно быть, слышал от отца не один раз. Горан хмыкает в бороду и больше не спрашивает.

Мы с Жданом и Гораном сидим сзади, на пустых мешках, набитых сеном. Колея после Тёсова мягкая, колёса идут по хвое почти без звука, и бор стоит над нами медный и высокий, ароматный смолой и хвоей. Ждан дремлет, привалившись к борту, и на каждой кочке вскидывает голову.

— Малой-то твой, гляжу, с вами наравне рубит, — говорит Горан, кивнув на него. — Бажен вчера сказывал, что не всякий ихний мужик так топор держит.

— Мы со Жданом навострились, — говорю. — Вдвоём уже управляемся, мне его и учить больше нечему. Он теперь сам видит, где рубить.

Ждан не открывает глаз, но уши у него краснеют.

Вдвоём мы управляемся, это правда. За четыре дня, с охотниками, вышло три дальних камня. А крестиков на Баженовой карте больше двух десятков, и это только те, что охотники видели сами. У нас в Печищах, по моей прикидке, дальних камней около полусотни, у Тёсова не меньше. Охотников в Тёсове двое, у нас Лом один на ногах. Если ходить вот так, по камню за выход, дальний контур не очистить ни к этой зиме, ни к следующей. Тут нужны люди, много, и такие, кого лес пустит.

К развилке выходим ещё по росе, солнце едва поднялось из-за бора. Путевой камень стоит, как стоял, и Радим, не спрашивая, сворачивает налево, на тракт. Здесь колея шире, укатанная до блеска, и камни вдоль обочины держат просветы шире наших. У первого же мох содран недавно, полосами, и под камнем ещё лежат бурые засохшие клочья.

* * *

Отворот к Глухой Воде мы едва не проезжаем. Он уходит от тракта вправо, в лес, и колея на нём узкая, в одну телегу, заросшая посередине травой, а по краям молодым осинником. Радим долго примеривается, прежде чем свернуть, и телега сразу начинает цеплять бортами ветки. Едем по нему долго, дневная жара проходит, а лес всё не кончается.

Камни вдоль отворота весной, видно, чистили, но наспех: мох с боков снят, а понизу он снова взялся, и у подножий за лето поднялась поросль, где по колено, где по пояс. Вторым зрением видно, что держат они плохо: провал фона у каждого мелкий и узкий, а между ними фон стоит густо, почти как в лесу у дальнего камня.

Стадо мы видим раньше деревни. Отворот выходит на широкую опушку, где лес не кончается, а редеет. Старые берёзы и сосны стоят далеко одна от другой, высокие, и кора на них обглодана на высоту коровьего роста. Между стволами ни кустика, ни молодого деревца: всё выедено и вытоптано до земли, только кое-где торчат клочья жухлой травы. И по всей этой опушке, между стволами, бродит скотина. Коровы гладкие, рыжие и пёстрые, многие с телятами. Одна, поднявшись на задние ноги, обрывает с берёзы нижнюю ветку вместе с листьями. Я начинаю считать и сбиваюсь на шестом десятке: дальше они уходят в глубину опушки, за стволы, и одна заслоняет другую, а их там ещё вдвое больше. На пне сидит старик в овчине, при нём собака, и мальчишка гоняет отбившуюся тёлку хворостиной.

Радим присвистывает.

— Вот это я понимаю, стадо нагуляли, — говорит он. — У нас и трёх десятков не наберётся.

Деревня начинается за опушкой, на взгорке. На первой же избе крыша провалилась у конька, и в дыру видно стропила, серые, без единой свежей жерди. У следующей крыша цела, но ворота сняты с петель и лежат во дворе, заросшие крапивой. У двух изб окна заколочены досками крест-накрест, и доски эти почернели так, что заколачивали их не в этом году. Огороды за избами выгорели, ботва на них жёлтая, полёгшая, а на дальнем краю, за последними дворами, к самым плетням подступил молодой березняк, по пояс человеку, густо, как посеянный.

Вторым зрением фон над деревней стоит гуще, чем у нас в Печищах или в Тёсове, и не намного легче, чем в лесу на отвороте.

Детей на улице мало. Двое стоят у плетня и смотрят на телегу, не подбегают и не кричат, как кричали тёсовские. Один из них кашляет, долго, согнувшись, держась за жердь плетня. Ещё один сидит на бревне у колодца, и баба, набиравшая воду, увидев нас, ставит ведро, берёт его за руку и уводит за спину, к себе за подол. Мальчишке лет шесть. Шея у него тонкая, и голова кажется на ней слишком большой.

* * *

Староста выходит нам навстречу сам, ещё до того, как Радим останавливает лошадь. Он невысокий, плотный, с круглым лицом, на нём новая рубаха с вышитым воротом, и идёт