Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
Она смотрит на меня, будто не сразу понимает, зачем мальчишке это знать.
— Так у заводи. Пойдём, покажу. Всё одно там нынче ничего нет.
Заводь лежит за деревней, в низине, куда сходит ручей. Течения в ней нет совсем: вода стоит тёмная, затянутая у берега ряской, и ни одна травинка на поверхности не шевелится. Ни лягушек, ни стрекоз, только над водой висит мошка. Вот откуда имя: Глухая Вода. Звуки здесь тоже глохнут: от деревни сюда не долетает ни мычание, ни голоса, хотя до неё рукой подать.
У самой воды, наполовину уйдя в неё, лежит глыба. Она такая же, как тёсовская, размером с дом, вся в мху, и с той стороны, что в воде, мох под водой бурый и колышется. Вокруг из травы торчат остатки каменных стенок, низких, по колено, и угол фундамента. Камень из них давно разобран, видно, на печи.
— Дед мой тут работал, — говорит Стеша. — Мальцом ещё, при своём отце. Сказывал, кожи отсюда возами возили, до самых Гряд. Мягкие, говорил, как холст, а сносу им не было. Сапоги по три зимы носили. — Она смотрит на глыбу. — Я того уже не застала. Шкуры с нашего стада нынче купец берёт сырыми, за бесценок, да и то не все.
Я обхожу глыбу по сухому краю. Ждан идёт за мной.
— Мне надо поглядеть, — говорю я вдове. — Посижу у камня, подумаю.
Она пожимает плечами и садится на остатки стенки, сложив руки под передником.
* * *
Свет ровный, без теней, и в этом свете передо мной стоит не блок, как на лесопилке, а целый ряд чанов, уходящий дальше, чем я успеваю охватить взглядом. Чаны стоят в три линии, и линии разные. Ближние неглубокие, мне по пояс, широкие, как корыта. Вторые глубже, в рост. Третьи снова мелкие, вытянутые и узкие. Между чанами идут жёлоба, гладкие, с ровным уклоном, и все они сходятся к одному стоку в дальнем конце, к круглому зеву в «полу» с решёткой поверх. Дальше, за чанами, на общей оси стоят два барабана, каждый вдвое выше меня, а за ними пара валов, сведённых друг к другу почти вплотную, с зазором в палец.
Я иду вдоль ближней линии и веду ладонью по краю чана. На стенках изнутри засохшая корка, в несколько слоёв, и слои разного цвета. Сверху серая, как пыль. Под ней, если сколупнуть ногтем, бурая. В самом низу, у дна, почти чёрная и твёрдая, будто смола.
На Земле я ни разу не был на кожевенном заводе, но порядок операций можно прочитать по самим чанам, как по технологической карте. Ближние, широкие, для замочки: шкуру сюда кладут первой, отмачивать, и вода в них должна была стоять долго. Глубокие, вторая линия, для выделки, там раствор, который превращает сырую шкуру в кожу, и корка в них темнее всего. Узкие, третья линия, для промывки. Барабаны крутят кожу, чтобы она пропиталась равномерно, а валы с зазором в палец отжимают её. Каждая шкура проходит три линии и уходит в валы, а всё, что из неё вымыто, стекает по жёлобам в один сток.
Ждан стоит рядом и смотрит на барабаны снизу вверх, задрав голову.
Панель поднимается сама.
«Узел: завод кожевенный. Обращение к узловому центру: отклик получен. Режим узла: аварийный. Баланс: отток. Допуск: техник-ремонтник. Питание: отсутствует».
Читаю дважды. Техник-ремонтник. На лесопилке, четыре дня назад, система назвала меня оператором узла, потому что за меня поручилась наша пещера. Здесь она не поручилась. Узловой центр откликнулся, значит, у этого завода есть своя подстанция, и она жива. Только меня она не знает.
Техник-ремонтник — ступень, с которой я начинал весной. С тех пор на заводе под Печищами я бригадир, и бригадира мне никто не подарил: я продавил его сам, через нашу подстанцию, когда та не дозвалась Эталона и поверила моим делам. Здесь пещера чужая, моих дел она не видела. Но записи о них лежат не только в нашей пещере.
Тянусь к панели той же хваткой, что и тогда, и толкаю запрос.
В виске сразу стреляет, звон поднимается до самого затылка, во рту появляется вкус железа. Строки бегут медленно, с паузами, будто система спорит сама с собой.
«Запрос повышения допуска. Обращение к узловому центру: записи о носителе отсутствуют. Обращение к Эталону: не найден. Подтверждение по профилю носителя: допуск „бригадир“, завод формовочный, сектор I, подстанция периферийного контура. Допуск признан: бригадир».
И следом, новой строкой, которой при технике-ремонтнике не было:
«Узловой центр: подстанция периферийного контура. Режим: критический. Связь с Эталоном: нет» .
Критический. Так стояла наша пещера, когда я пришёл в неё первый раз, весной: радиаторы перегреты, накопители сели, связи с Эталоном нет. Только наша тогда держалась на одной старой ёмкости и почти ничего не тянула из сети, потому что тянуть было не из чего. А эта тянет. «Отток» я уже видел, один раз, в нашей пещере, в строке баланса: «Сектор III (Тёсово): +2,4 МВт, ранее: −1 МВт отток». Тогда тёсовские камни заросли настолько, что сектор не давал в сеть ничего и только тянул из неё. Мы их вычистили, и отток сменился притоком. Но там эту строку писала моя подстанция про свой сектор. А здесь её пишет завод про свой узловой центр. Баланс на центре отрицательный: подстанция в аварии и тянет не только из своих запасов, а из всего, что к ней подключено. Из камней в том числе.
Вот почему над деревней фон стоит почти как в лесу. Камни здесь и так запущены, весной прошлись по ним наспех, и принимают они мало. А то немногое, что принимают, уходит в шину, и шина уводит его к подстанции, которая проедает всё на себя. До деревни не доходит ничего. Скотине на этом фоне ничего не делается, она к нему привычнее, а люди кашляют и хоронят детей, и никто здесь не знает почему. Место худое, говорит вдова. Пять лет как худое.
Чистить здешние камни сейчас почти бесполезно: что ни очисти, подстанция заберёт и это. Нужна сама подстанция. Пока она в аварии, этот завод не запустит никто, ни я, ни кто другой, хоть все чаны отскобли до дна.
В затылке тяжелеет. Я ещё раз обхожу чаны, трогаю чёрную корку на дне глубокого, запоминаю, как сходятся жёлоба, и выхожу. Снаружи, едва я открываю глаза, в затылке шевелится знакомый гул.
«Развёртка системы: