Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Горан! — кричит он ещё с середины улицы. — Вот так гость! На Зольном круге виделись, а теперь сам ко мне пожаловал. Слезай, слезай, чего сидишь.

— Здравствуй, Ставр, — говорит Горан и слезает. Староста обнимает его, хлопает по спине, потом отстраняется и оглядывает нас. На Радиме его глаза задерживаются.

— Завидов, никак? Вырос-то как. А это кто же?

— Мои, — говорит Горан. — Ярек да Ждан. По делу мы к тебе. За скотиной. Ставр расцветает. Он берёт гостя под руку и ведёт вдоль улицы к своему двору, по пути показывая через плетни: вот там бычок двухлеток, вот там тёлки с весны, а вон у опушки бурая, что принесла двойню. Радим трогает лошадь и едет за ними шагом. Двор у Ставра крепкий, единственный на улице с целыми воротами, у крыльца врыта коновязь, и на ней сохнут ремни из покупной кожи, новые, под седло.

У ворот уже стоят мужики, человек шесть. Двое из них бледные, с запавшими щеками, и один дышит тяжело, с присвистом, хотя стоит на месте. Радим ставит телегу у плетня, а Ставр усаживает Горана рядом, на лавку под плетнём, и садится сам.

Торг идёт долго. Староста называет цену, Горан качает головой, тот смеётся и хлопает его по колену.

— Телушки нынче в цене, сам видишь, какие справные. Одна к одной.

— Зерна дам, — говорит Горан. — Зерна мы нынче много посеяли.

— Зерно я у купца куплю, — отмахивается Ставр. — До осени оно мне на что? Ты мне камней дай, я у него тогда и соль возьму, и сукно.

Горан молчит и смотрит не на него, а через его плечо, на улицу. Там, у колодца, стоят другие: четверо мужиков и бабы, человек восемь. Стоят они кучно, на Ставров двор не идут и разговаривают между собой вполголоса, поглядывая на нас. Двое мужиков из тех, что у ворот, тоже на них поглядывают, и ни те, ни другие друг другу не кивают.

— Погоди, сейчас браги принесу, — говорит староста, поднимаясь. — На сухое горло какой торг.

И уходит в дом.

* * *

Едва за ним закрывается дверь, от колодца к нам идёт женщина. Мужики у ворот провожают её глазами, один что-то говорит другому, но с места никто не двигается. Она высокая, худая, в тёмном вдовьем платке, лет сорока. Руки у неё красные и потрескавшиеся, и держит она их сложенными под передником. Подходит к Горану вплотную, встаёт между лавкой и колесом нашей телеги, спиной к воротам, и говорит негромко, так, что мужикам у ворот её не слышно.

— Степанида я. Стешей зовут, вдова тутошняя. Ты, Горан, его не слушай. Камень ему нужен, это верно. Только камень он себе берёт, а деревне другое надо.

Горан смотрит на неё и ничего не отвечает. Она и не ждёт.

— Ты стадо видел? Все видят, кто мимо едет, и все думают: вот богато живут. — Она поджимает губы. — Скотина у нас и правда гладкая, ей что, бродит по опушке, кусты обдирает. А люди нет. Лет пять уж как место худое стало. Детишки с осени до весны кашляют, не продохнут. Бабы после родов неделями не встают, а какие и вовсе не встают. Прошлой зимой семерых схоронили, пятеро из них малые. Мой мужик с осени закашлял, а к Масленице его и не стало.

Рядом с ней встают ещё две бабы, от колодца. Одна молодая, с ребёнком на руках, другая постарше.

— Мужики слабые все, — говорит та, что постарше, тоже тихо. — Полдня поработают и садятся, дух переводят. Поле мы засеяли меньше прошлого, а полить нечем, рук нет, вон всё и выгорело. Про камни уж и не говорю, весной кое-как прошлись, а летом кому их чистить. Лес вон к огородам подошёл, сам видел. Каждый год на шаг ближе.

Молодая ничего не говорит. Ребёнок у неё на руках сидит смирно, не вертится, как вертятся дети его лет, и смотрит на нас, не мигая. Дышит он ртом, коротко, и на каждом вдохе у него под ключицами втягивается кожа.

— Мы уходить хотим, — говорит Стеша. — До зимы. Кто к родне на Гряды, кто в Лысую, кто куда примут. Покуда сами ходим. А староста не пускает. Уйдёте, говорит, деревни не станет, купец впишет, что убыль, и дорогу к нам закроют. Стадо, говорит, общее, никто своё не уведёт. По весне мы своих коров с опушки вывести хотели, так его мужики не дали, до драки дошло. С тех пор так и живём: мы у колодца, они у него. За один стол не садимся.

Она замолкает и смотрит на Горана.

— В том стаде наших голов полтора десятка, — говорит она. — Наших, не общих, каждая со двора. Возьмёшь, сколько уведёшь? Камня нам не надо, на что нам камень. Зерно нам нужно, чтоб до зимы дотянуть, а там и в дорогу.

Горан думает долго. Он смотрит на опушку, на стадо между стволами, потом на ребёнка у молодой бабы на руках.

— Четыре тёлки возьму сейчас, — говорит он. — Сам их не погоню, у меня тут дела. Дашь человека с телегой, он их в Печищи отгонит, а оттуда пять мешков зерна привезёт. Скажет Силану, что Горан велел, тот из амбара выдаст. А по осени, как обмолотим, ещё голов десять возьму, тогда ещё восемь мешков. Посеяли мы много, поливаем каждый день, уродится должно хорошо.

Вдова долго смотрит на него, потом кивает один раз.

— Племянник мой отгонит, Векша. Телега у нас есть, лошадь худая, да довезёт. — Она поворачивается к бабам. — Ступайте, скажите ему, пусть запрягает.

Тёлок выводят с опушки через час. Четыре, все рыжие, с белыми звёздочками на лбу, и парень лет семнадцати, долговязый, вихрастый, привязывает их к задку телеги одну за другой. Горан растолковывает ему дорогу: до тракта, налево до развилки, от развилки к большому ручью, а там спросишь Печищи, тебе всякий покажет.

Староста выходит на крыльцо с кувшином браги в руках, видит вдову рядом с Гораном, стоит так, держа кувшин, потом поворачивается и уходит в дом. Дверь за ним закрывается тихо, без стука.

* * *

— А шкуры вы раньше где выделывали? — спрашиваю я у Стеши — До того, как