Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Олесь, — сказал я ей в макушку. — Всё. Я больше не работаю.

— Врёшь, — глухо сказала она в плечо.

— Честно. Слушай условия. Волчицу и медоеда я смотрю утром и вечером. Это не работа, чисто обход. Если Тимофеев придёт с вопросом, отвечу. Всё остальное время я в отпуске. Сплю до девяти и хожу с тобой, куда скажешь. Если в посёлке у кого-нибудь хомяк чихнёт, я не узнаю. Если узнаю, сделаю вид, что не узнал.

Олеся отодвинулась и внимательно на меня посмотрела.

— А если медоед опять сбежит?

— Пусть Георгий ловит. Ему не привыкать.

Она коротко засмеялась, и снова уткнулась мне в плечо, теперь уже по-настоящему, без упора.

— Хорошо, — Олеся выпрямилась. — Тогда слушай мои условия. Завтра мы идём за грибами. Ты сам Смолиной сказал: лес, озеро, грибы. Лес был, и озеро было, а грибов ты мне так и не показал.

— Я их и сам за четыре дня ни одного не видел, — признался я.

— Вот завтра и увидишь, — сказала Олеся. — С утра. После обхода. Жанна корзинки даст.

* * *

Других вариантов не было. Ксюша перебрала их все, пока шла с мокрыми джинсами от туалета до подсобки. Каждый оказался хуже предыдущего. Халат Любови Степановны был ей до пят и пах корвалолом. Куртка висела на вешалке в приёмной, но куртка была осенняя и короткая, до пояса, а ниже пояса у Ксюши оставались только мокрые зелёные штаны. Ехать домой переодеваться, бросив приём, Смолина не отпустит, да Ксюша и сама бы не поехала.

Оставался шкаф в подсобке.

Заперев подсобку изнутри на щеколду, она бросила джинсы на коробку и открыла шкаф. Чехол висел, как она его повесила утром, ровно, с халатом внизу. Ксюша постояла перед ним. В подсобке было четырнадцать градусов, мокрая форма липла к телу, и зубы у неё начали постукивать.

Мама надевала это платье один раз, в загсе, и потом весь вечер ходила в нём осторожно, боком, чтобы никто не задел бокалом. А Ксюша собиралась натянуть его на мокрое тело в подсобке ветклиники, среди реагентов, и пойти в нём принимать котов. Мама бы этого не пережила. Или пережила бы, но потом долго рассказывала всем родственникам.

— Мамочка, прости, — вслух сказала Ксюша и расстегнула молнию.

Она быстро стянула с себя мокрое, путаясь в рукавах. Платье было холодное от подсобки и тяжёлое, атлас скользнул по плечам. Ксюша зажмурилась: она не верила, что делает это здесь, среди коробок Петровича с реагентами. Мама была выше её на полголовы, поэтому подол лёг на пол, а лиф сел почти точно, только в талии оказалось чуть свободно. Она застегнула на спине все пуговки, до которых дотянулась, нижние и верхние, а средние так и остались расстёгнутыми.

Зеркала в подсобке не было. Ксюша посмотрела на себя в стекло окна и увидела белое пятно и над ним свою голову. Она закрутила мокрые волосы в узел и заколола карандашом, который нашла в кармане формы.

Подобрав подол двумя руками, Ксюша отперла щеколду и вышла в коридор.

В коридоре было пусто. Ксюша слышала, как в туалете бурчит Саня про резьбу и про того, кто такие краны ставит. На дорожке у стены сидела Нюша. Она посмотрела на Ксюшу снизу вверх, долго, и Ксюша замерла с подолом в руках.

— Красиво, — сказала Нюша. — Я не вру, я не умею.

— Спасибо, Нюш, — прошептала Ксюша. — Только никому не говори.

— А кому мне говорить? — удивилась Нюша. — Все и так увидят.

Дверь туалета открылась, и в коридор вышел Саня с полным ведром мокрых тряпок. Сделав два шага, он поднял голову и остановился.

Ведро в его руке медленно наклонилось, на дорожку полилась вода, а Саня этого не заметил. Он открыл рот и так и забыл его закрыть.

Ксюша стояла посреди коридора в белом атласном платье, подобрав подол, с мокрым узлом волос на затылке и с карандашом в узле. Под подолом у неё виднелись больничные тапочки.

— Сань, — выдавила она. — Не смотри так. Мне не во что было. Всё мокрое. Это мамино, я вечером Свете повезу, мне его вообще нельзя было…

— Ксюша, — сказал Саня. Голос у него сел. — Ты такая красивая.

Ксюша открыла рот, чтобы ответить, и ничего не ответила. Щёки у неё стали горячими, сразу обе, а холод из подсобки куда-то делся.

Из приёмной по коридору бегом пронёсся Денисов в мокрых до колен брюках и, увидев Ксюшу, затормозил. Он моргнул, но разбираться, судя по лицу, решил потом.

— Всем собраться! — Денисов выдохнул, держась за косяк. — Проверка пришла! Зыкин, из городского ветнадзора, он уже на крыльце!

Саня поставил ведро и сам не заметил куда. Ксюша стояла перед ним в мамином платье, Денисов держался за косяк, а из приёмной уже доносился ровный голос без всякого выражения. Саня узнал бы его откуда угодно. Этот голос они уже слышали. Миха после того раза полночи сидел над бумагами.

— Ксюха, в подсобку, — зашептал Саня, хватая её за локоть. — Живо, пока он ботинки вытирает.

— Зачем? — Ксюша вцепилась в подол. — Я же администратор, мне на стойку надо, там журнал, там всё…

— На стойке Любовь Степановна. Ты на себя посмотри, Ксюх. Ты ж невеста. Невеста на проверке надзора, это всё, это конец, он нам за внешний вид персонала такое впаяет, что Миха из отпуска пешком прибежит.

Денисов оглянулся на приёмную и закивал так часто, что очки съехали ему на кончик носа.

— Саня прав, — выдохнул он. — Ксения, пожалуйста. Мы справимся. Я вас очень прошу.

Ксюша посмотрела на одного, потом на другого и, подобрав двумя руками подол, побежала к подсобке. Больничные тапочки шлёпали по мокрой дорожке. Нюша засеменила за ней, но дверь закрылась у неё перед самым пятаком, изнутри стукнула щеколда.

Свинка села у порога. Саня махнул на неё рукой и пошёл в приёмную, на ходу вытирая о штаны ладони.

Зыкин стоял на коврике у входа, как и в прошлый раз, и дальше не проходил. Куртка надзора на нём была сухая, папка под мышкой тоже, хотя на крыльце натекла целая лужа. Он оглядел мокрый пол, задержался взглядом на брюках Денисова, промокших до колен, и ничего не сказал.

Феликс сидел на краю стойки, там, где просидел весь день, и не мигая смотрел на инспектора. Он не шевелился. У него на загривке дыбом стояли перья, а клюв был сжат так плотно, что Саня за