Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
— Ладно. Идёмте, покажу фронт работ, — сказал он.
За насыпью показалась глубокая лощина, на противоположной высоте тоже копошились наши солдаты. Понизу тянулись кусты ивняка, ближе к нам — натоптанная тропинка.
— Кугрунд, — сказал Донцов. — А вон там — Мюльберг. Тут к нашему батальону подниматься, выше там Большой Шпиц. Мои посты, значит, у северного выхода из оврага. Вам приказано смотреть, что перед постами делается, донесения мне, мы дальше передадим уже.
Мы спустились к караульным, Донцов познакомил меня с сержантом, показал ход к насыпи, велел запомнить приметную раздвоенную берёзку. Здесь мы должны были проходить обратно.
— При сильном наступлении возвращайтесь, батальон тут, за гребнем, — добавил поручик. — До последнего в кустах сидеть не требуется. Надобно нашими глазами и ушами быть.
Охотников устроили в ложбине, люди устроились в секретах, достали хлеб, лениво поглядывая по сторонам. Почти что отдых по сравнению с тем, чем занимается остальная армия.
До темноты мы с Григорием прошли будущий путь, насколько позволяла обстановка. За дальними кустами открывалась небольшая прогалина, потом начиналось редколесье. Оттуда можно было подобраться к оврагу, не показываясь на открытом склоне, и как раз это место Донцов велел нам проверить.
Как только солнце село, мы пошли вшестером. Я, Григорий, Филимон, Кирилл, Сенька и Трифон. Дюжину оставшихся я поручил Федоту, приказав без нужды никуда не лезть и ждать нашего возвращения.
Сержант оглядел нас и пропустил, голоса за спиной вскоре затихли. Было немного не по себе от такой ночной прогулки, тем более, что неприятель был уже где-то рядом.
Я старался ступать вслед за Григорием, у него получалось идти почти бесшумно, у меня чуть хуже. Остальные сопели и невольно шумели, сколько бы я на них не шипел.
Возле прогалины остановились, капрал всмотрелся в темноту и придержал меня жестом. За кустом мелькнуло что-то светлое.
Мы замерли, с той стороны хрустнула ветка, послышался тихий немецкий мат. Слово я не разобрал, но язык узнал. Австрияки? Вряд ли, они все у Юденберга. Лучше не спешить.
Я показал Филимону вправо, сам опустился на одно колено, вскинул штуцер. Прицела не видать, ничего не видать, с тем же успехом я мог бы стрелять из лука или рогатки, никакого преимущества.
Из-за дерева вышел человек с ружьём, следом ещё один. Чуть пригибаясь, они двигались к выходу из лощины. Тоже пришли посмотреть, выходит.
Мы, может, и пропустили бы их мимо, но слева внезапно затрещали ветки. Кто-то обошёл нас и наткнулся на Трифона. Послышался удар, короткий вскрик и почти сразу же — выстрел.
Вспышка высветила синий мундир стоящего впереди, он вскинул ружьё, целясь в нас, но я выстрелил первым, почти в упор.
Григорий схватил меня за шиворот, отдёргивая назад, над самым ухом треснула ветка, ещё один выстрел сбоку ударил по ушам.
— Свои! Трифон! — прохрипели слева.
— Назад, все назад! — приказал я.
Сенька выволок из кустов Трифона, который держался за лицо, Кирилл стоял со штуцером чуть правее них, стреляя по вспышке. В темноте я едва разбирал, кто где. Филимон прикрывал отход.
С той стороны что-то прокричали, вроде бы «цурюк». Лезть в драку ночью дураков нет, тоже отходят.
Мы отползли, позади ещё раз хлопнуло, пуля прошелестела в листве. Я остановил людей под прикрытием зарослей и пересчитал. Все шестеро на месте.
— Что у тебя? — спросил я Трифона.
— В рожу сунул… Прикладом… — утирая кровавые сопли, ответил богатырь.
— Зубы на месте?
— Да вроде бы…
— Значит, воевать можешь, — заключил я. — Пошли.
У прогалины нас могли поджидать, так что пришлось взять правее, и к насыпи мы вышли ниже условленного места.
Тут нас едва и не пристрелили.
— Стой! Кто идёт! — раздалось в темноте.
Над краем земли я заметил направленные на нас стволы и махнул рукой, приказывая своим остановиться.
— Свои! Прапорщик Гусев с командой, от поручика Донцова выходим! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дал петуха.
— Стоять на месте! Один подойди, чтоб видно было!
Я передал штуцер капралу, вылез с пустыми руками, назвал пароль. Прямо в лицо светил фонарь, так что видел я только тёмные силуэты.
— Гусев, ети твою мать, ты тут какого чёрта шастаешь⁈ — услышал я знакомый голос.
Поручик Ефимов.
— С выхода возвращаемся, Иван Пахомович, — выдохнул я.
— А здесь-то почему?
— Стороной обойти пришлось, — признался я.
Ефимов велел пропустить остальных. Он тут надзирал за работниками, расширяющими проход, и пока люди копали, здесь выставили дополнительную охрану. И о нашей прогулке им никто не сообщил.
— Мы вас что, по запаху порток узнавать должны? — недовольно проворчал он. — Неприятель рядом! Хоть бы узнали сперва, кто на соседних постах!
— Виноват, учту, — сказал я.
Как ни крути, поручик был прав. Стоило этот момент учесть до того, как мы вообще вышли. Ладно хоть сперва спросили, а не пальнули, могли и наоборот.
К Донцову нас отвёл разысканный по приказу Ефимова апшеронец. Заспанный поручик Донцов расспросил о месте встречи, числе противников, направлении отхода. Я рассказал без утайки и без похвальбы, как было.
— Подступы щупают, — заключил он.
Он отправил донесение в батальон, потом выслушал мой рассказ о встрече с караулом. Выругался, позвал сержанта, чтобы тот отправил людей к соседним постам, сообщить о нас. Только после этого я позволил себе присесть.
Даже удалось немного поспать. Проснулся я оттого, что Григорий осторожно толкнул меня в плечо. Светало, над травой висел сырой туман, каплями оседающий на шляпах и штыках. Ефимов со своими работниками ушёл обратно к полку, а мы вынуждены были остаться.
Наступило первое августа.
Я пощупал письмо за пазухой, проверил штуцер, проверил, как шпага выходит из ножен. Отвечать Марье Андреевне придётся после баталии. Если вообще придётся.
Утро тянулось долго. Апшеронцы принесли воду, дали хлеба. С постов сообщали о движении неприятеля, и вся армия замерла, как изготовившийся к прыжку барс. Поручик Донцов передвинул нас к склону, откуда лучше просматривался выход из оврага.
Люди залегли среди кустов, Платон и Косой остались чуть выше, для связи. Я на всякий случай ещё раз показал Григорию место сбора у насыпи, да и все остальные слушали и запоминали, чтобы не теряться в бою вне строя. Драться россыпью мои охотники уже научились, но как это пойдёт в баталии — одному Богу известно.
Близился полдень, становилось