Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
— Вот именно. Его расширить велено, — сказал Клеркер.
Когда я работал на заводе, начальство там замечало такие места, когда уже было поздно. Тут задержка могла обойтись куда дороже сорванного плана.
Вернувшись, я первым делом собрал и построил своих. Выстроились у солдатских ранцев, как на смотре, шестнадцать нижних чинов и капрал. Тарас, Иван и Фрол остались долечиваться в Познани. Макар с распухшим лицом сердито сопел, Алексей выглядел здоровым, но плечо после ранения берёг и не нагружал.
— Содержимое ранцев к осмотру, — сказал я.
Шмонать своих у меня и в мыслях не было, да и прежний опыт говорил мне, что всё нелегальное давно припрятано в более надёжных местах, чем солдатский ранец. Я проверял замки, кремни, шомполы, патроны. Всё, что может понадобиться в бою.
— Ну и на кой-тебе кремень-то поломатый? — спросил я Трифона.
— Авось пригодится, — пожал плечами здоровяк.
— Выбрось, Иваныч тебе целый выдаст, — сказал я.
Штуцеров в подразделении всё ещё было пять штук. Мой, Филимона, Кирилла, Федота и Косого. Остальные ходили с обычными фузеями, несмотря на особое положение охотничьего отряда. Выдать штуцеры остальным Бессонов поскупился.
На несколько стволов моих денег должно было хватить, полсотни талеров покоились у меня за пазухой, приятно оттягивая ремень. Потратить на оружие — и никто не докопается до их происхождения.
Но я расспросил полкового оружейника, сунулся к маркитантам, к Фогелю. Один обещал разузнать, другой посоветовал дождаться трофеев после битвы. Фогель показал мне нарезное ружьё, длинное и тяжёлое, как противотанковое, ложе которого было украшено резьбой.
— Охотничье, господин прапорщик, — сказал Иоганн Фогель.
— Вижу. Пули есть к нему?
Пуль не оказалось, пулелейки тоже, даже ремня к нему не было. А стреляли из этого карамультука, дай Бог, лет десять назад, ржавчина успела поесть и замок, и ствол.
Покупать не стал.
— После баталии посмотрим, — сказал я Григорию.
— После баталии, может, и не придётся покупать, — ответил он, имея в виду трофеи, хотя я подумал совсем о другом.
На следующий день подпрапорщик Юрьев принёс мне письмо, пересланное из Познани.
— Вам, Василий Петрович, у адъютанта получил, — сообщил он.
— Благодарю, — кивнул я, раскрывая конверт.
Письмо было от Марьи Андреевны, и на лице сама собой появилась улыбка. Написано ещё до Пальцигской виктории, на мои последние известия ответить она не могла, но этот временной лаг в некотором роде имел свой особый шарм. Особенно для того, кто привык к моментальной связи через полмира и видеозвонкам через интернет.
'Милостивый государь Василий Петрович!
Письмо Ваше я получила и благодарю сердечно, что среди служебных забот Вы находите время обо мне вспомнить. Вы сетовали, что полк оставлен в Познани, я же, признают, этому известию несказанно обрадовалась, простите мне такую несправедливость к Вашим чаяниям. Мне легче думать, что Вы сердитесь на гарнизонную службу и скуку, нежели воображать Вас под неприятельским огнём.
Добрались мы благополучно. Софья Ильинична уверяет, что дорога пошла ей на пользу, хотя теперь постоянно жалуется на погоду. Забот здесь оказалось больше, нежели я ожидала, за время нашего отсутствия поместье изрядно пришло в упадок. В кладовой течёт крыша, управляющий жалуется на работников, работники на управляющего. И все хотят, чтобы я всё устроила, как это устраивал Михаил.
Помню Ваши рассказы о мастерской. Теперь и сама понимаю удовольствие, о каком Вы говорили, о вещи, исправленной собственными руками. Я велела починить ступени у крыльца, и теперь каждое утро радуюсь.
Пишу Вам о таких пустяках, чтобы Вы могли представить, как мы здесь живём и немного отвлечься от серых армейских будней. Когда будете свободны от службы, сами увидите и крыльцо, и сад, в котором тётушка уже велела высадить вишни.
Берегите себя, Василий Петрович. Жду Ваших писем и надеюсь дождаться Вас самого.'
Последнюю строчку я перечитал несколько раз, и хорошо, что никто не видел моей физиономии в этот момент. Даже и не верилось.
Я сложил письмо обратно в конверт, убрал за пазуху. Ответ написать решил вечером.
Как назло, вечером пришло известие, что пруссаки перешли Одер, и ответить не получилось. Слухи пошли один другого безумнее, дескать, Фридрих уже в нашем тылу, казаки взяли его обоз, Салтыков приказал стоять насмерть, и тому подобный бред.
Поутру меня вызвал Мейендорф.
— Вы и ваши охотники поступаете в распоряжение первого батальона Апшеронского полка, — сказал он. — Для наблюдения за подступами и связи между постами. Примет вас там поручик Донцов.
— Временно? — спросил я.
— Разумеется. Или вы желаете полк переменить? — изогнул бровь подполковник.
— Никак нет.
— Тогда держите предписание. Там требуются толковые люди, кто вне строя работать умеет и донесения верные передавать. Надеюсь, вам это по силам, — сказал он.
— Так точно, ваше высокоблагородие, — заявил я.
— Обратите внимание, Гусев. Передавать донесения. А не ввязываться в неприятности, — желчно заметил он.
Снаружи Клеркер пояснил детали. Направляли нас к центральной позиции у оврага Кугрунд, потому как у апшеронцев своих людей для выходов и связи недоставало.
— К Румянцеву, получается? — спросил я, припоминая его вчерашние перечисления.
— На его участок, — сказал он. — Только не вздумайте с нашей тетрадью к нему явиться.
— Ну вот, умеете же вы мечту порушить, Серафим Стефанович, — усмехнулся я.
Далевский наказал глядеть в оба. Ефимова при нём не оказалось, так что выслушивать очередное его ворчание мне не пришлось. Иваныч сунул мне узелок с хлебом и парой луковиц. На случай, если у апшеронцев пожрать будет нечего, и я этот узелок взял с благодарностью.
Клеркер довёл нас до развилки, загружая меня банальными напутствиями, вроде того, что наши ходят в зелёном, а не наши — в синем, а дальше дорогу показывал апшеронский солдат с перебитой рукой. Победитель при Пальциге.
Охотники шли молча, поглядывая на чужие знамёна и шатры. Раньше мы даже в самые тёмные моменты оставались частью полка, теперь же мы были вроде как сами по себе, и встретить баталию нам предстояло среди чужих.
Жилистый поручик с землистым лицом сидел на ящике и курил трубку, при нашем появлении он встал, поздоровался и забрал у меня предписание.
— Порутчик Донцов, — представился он сухо. — Семнадцать человек у вас?
— Прапорщик Гусев, — представился я в ответ. — Со мной восемнадцать.
— Стрелять умеете?
— Доводилось, — хмыкнул я.
Донцов