Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова

– Стожар! – вдруг тихо пропел женский голос.

Насторожившись, мальчик уронил игрушку на пол и оглянулся по сторонам, не понимая, кто его зовет.

– Стожар! – повторно окликнул тихий голос.

Ребенок заметил, откуда его зовут, подполз к скамье и ухватился за ее край пухлыми пальцами, неуклюже поднимаясь. Вода в лохани рябила и дрожала, не останавливаясь, даже когда Стожар перестал раскачивать лавку.

– Подойди ближе… – зашептал голос, по водяной глади пробежала небольшая волна. Любопытный малыш потянул за край лохани, чтобы лучше разглядеть волну – посудина перевернулась, холодная вода расплескалась по полу.

Стожар испуганно пискнул и уселся рядом с лавкой прямо в лужу. Вода вокруг него чернела, поднималась темно-серыми пузырями, которые с треском лопались. В воздухе разлился запах сырости и болотной гнили, забивая нос, сметая на своем пути привычные ароматы дома и стряпни. Обтекая вокруг дитя, черные капли воды собирались в ручейки и поднимались в воздух, зависая все выше и образуя бугристую фигуру. Испугавшись, Стожар забился под лавку и заревел во весь голос.

– Не бойся меня, сыночек, я тебя не обижу… – шипел голос, в движущихся ручейках гнилой воды все больше угадывались женские черты: растрепанные волосы, длинные, как у лягушки, когтистые пальцы тянулись к ребенку, становясь все отчетливее. – Пойдем со мной, мама заберет тебя и будет оберегать.

Но Стожар смотрел только на черные пальцы, которые тянулись к нему из воды, и, захлебываясь от страха, ревел еще громче. Расплывчатые черты лица черной девушки вдруг стали заметнее, резче, злее. Воды становилось все больше, она заполняла дом, разливалась ручьями от темной фигуры, расползаясь по полу, поднималась, вопреки всему, по стенам к деревянному потолку.

– Стожар, ты чего кричишь? – Дверь распахнулась, и на пороге наконец появилась Доброслава. – Ох ты ж, чур меня!

Хозяйку дома затрясло: между ней и ребенком прямо из воды вырастала, обретая новые черты, пугающая фигура ведьмы. Она обернулась и подняла голову, волосы открыли лицо: мрачное, бледно-серое, с черными водяными провалами вместо глаз. Из носа и рта полились потоки черной болотной воды, когда она оскалилась в улыбке и закричала сразу несколькими голосами:

– Мое! Все равно заберу!

Ноги у старушки от ужаса подкосились, она упала прямо на порог. Сюда еще не успела добраться вода, и в полутьме Доброслава вдруг нащупала рукой на полу крошечные и островатые песчинки. Соль! Суеверная и боязливая старушка несколько лет рассыпала эту защиту от нечисти по всем углам дома, под окнами и дверью, хоть Деян и ворчал, что жаль дорогое переводить.

Ведьма тем временем отвернулась и вновь потянулась к Стожару, подбираясь все ближе. Она больше не напоминала бесформенную кучу, но все еще раскачивалась, переливаясь: все тело собиралось из потоков полупрозрачной грязной воды, которая угрожающе колыхалась в воздухе.

– Иди-и-и со мной, дитя…

– Изыди отсюда, змеюка подколодная! – горсточка соли, в спешке собранная с пола Доброславой, угодила ведьме в голову и рассыпалась. Теряя очертания, с диким злобным криком та начала расплываться и бессильно хрипеть, превращаясь в бугристую массу.

Дрожа от страха, подобрав подол, старушка неожиданно проворно проскакала к столу и схватила истошно орущего Стожара, уволакивая его как можно дальше от бурлящей массы под ногами. Воды становилось все меньше, она вновь начала собираться в лужу в центре избы.

– Ты мне за это запла-а-а-ати-и-ишь! Все запла-а-а-атите! – завыл по всему дому гнусавый голос, а из печки вдруг потянуло запахом гари и серным дымом.

Перехватив ребенка покрепче одной рукой, а во второй зажав мешочек соли, взятый со стола, Доброслава, не оборачиваясь, выбежала из дома, захлопнула дверь и тонкой полоской рассыпала перед ней соль. В доме вдруг что-то затрещало. А потом раздался взрыв.

* * *

– Ой, горе, горе-то какое! – вся перемазанная в пыли и саже старушка сидела на коленях перед остатками сгоревшей избы и причитала.

Знакомый двор превратился в горелые руины: крыша рухнула и погребла под собой все вещи и маленький курятник – то, что семья наживала годами кропотливого труда. Рядом бродили любопытные деревенские зеваки, помогавшие тушить пожар, кто-то раскапывал обгоревшие доски в поиске ценных вещей.

– Беда, да… – ошарашенно оглядывался и почесывал затылок Деян: они с Яруном еще в лесу заметили черный дым и поспешили обратно.

– Слава богам, все живы и целы. Хоть не стряслось еще большей беды… – Ярун смотрел на остатки дома, как загнанный зверь. Ему до боли вцеплялся в плечи сидящий на руках маленький Стожар, который до сих пор продолжал тихо плакать.

– А ты помолчал бы! – вдруг обернулась к Яруну разгневанная старушка, утирая порванным рукавом слезы.

– Доброслава, не надо, – попытался осадить ее муж.

– Еще как надо! Говорила тебе – проклятое дите! Проклятое! Все с ним не так!

– Неправда! – крепко прижал к себе сына Ярун, закрывая его полой запашного тулупа. – Он не виноват в кознях матери! И не выбирал себе такую участь!

– Виноват, не виноват – какая разница? За ним зло по пятам ходит, али сам он его подзывает!

– Прекрати околесицу городить, старая! – вступился за ученика Деян.

– Да посмотри ты на него! Надо было гнать их со двора взашей, покаместь беду не привели…

Вокруг уже начали собираться любопытные: некоторые в открытую показывали на Яруна пальцем, другие шептались за спиной.

– Хватит! – грозно рявкнул старик.

Доброслава посмотрела на него раздраженно. В глазах стояли слезы, но она хмыкнула и поднялась с земли, надеясь отыскать во дворе среди обгоревших досок хоть что-то ценное.

– Ярун! – Деян заметил, как парень с ребенком на руках тихо отступает спиной к лесу. – Ты бабку мою не слушай, она со страху такую околесицу иногда городит, что сама апосля не верит. Успокоиться – жалеть будет.

– Да права она, Деян, – дрожащим голосом ответил Ярун. К горлу у него подкатывал комок от обиды, но во взгляде горела решительность. – Уходить нам надо, пока еще большей беды вам не принесли.

– Куда ты собрался? В лес, на ночь глядя, с малым ребенком? Головушкой ушибся, что ли?

– Не видать нам покоя, пока ведьма в спину дышит, – упрямо мотнул головой Ярун, поджав губы в тонкую нить.

– Сейчас соберемся и к сыну в дом попросимся на житье – он не откажет. В тесноте, да не в обиде, как-нибудь уместимся. Так что горячку не пори, успокаивайся и оставайся.

– Нет.

– Да что ж такое…

– Они с нами никуда не пойдут, – отрезала подошедшая Доброслава. Она скрестила руки на груди, насупила брови, а взгляд зажегся недобрым