Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

— Здравствуйте.

— Вы на минуту не заняты?

Занят я был, но так не отвечают.

Мы отошли за контору, где лежали брёвна — их привезли в апреле на ремонт крыши склада и с апреля не трогали, — и он сел на бревно, и я сел рядом, и он достал из кармана блокнот.

Блокнот был тот же самый.

Я его помнил по февралю: он в него писал весь день собрания, не поднимая головы, и написал, судя по всему, много.

— Я вас в апреле спрашивал.

— Спрашивали.

— Прошло два месяца.

— Прошло.

Он открыл блокнот и нашёл нужную страницу не глядя, одним движением большого пальца, как открывают книгу, которую читают часто.

— Двадцатое февраля, — прочитал он. — Отчётно-выборное собрание колхоза «Заря». Далее по тексту.

— И что там по тексту?

— То, что было.

Он не стал читать вслух, и я не стал спрашивать.

Мимо прошла корова. Она шла одна, без пастуха, по своим делам, и посмотрела на нас длинным глазом, и пошла дальше к речке.

— Вы, наверное, думаете, что это забылось.

— Я про это вообще не думаю.

— Это хуже.

Он закрыл блокнот и положил его рядом с собой на бревно.

— Написанное не пропадает, Лыткин. Оно просто лежит. Через пять лет никто не вспомнит, что вы там говорили двадцать две минуты, и все вспомнят, что вы ударили председателя.

— Он первый.

— Это тоже записано. И это ничего не меняет.

Он посмотрел на меня сбоку.

— Вопрос только в том, что будет лежать рядом.

Я молчал.

Я знал, сколько эта книжечка будет стоить в девяносто первом году. Ровно нисколько, и даже меньше, потому что от неё придётся отмываться. Но объяснять это Крайнову было бы длинно.

— Мне двадцать три.

— Мне было двадцать шесть.

— Успею.

— Не успеете. — Голос у него был как про погоду. — Вас через год-полтора поставят на должность. Не потому, что вы хороший, а потому, что ставить некого. А на должности без билета не держат.

— Я в бригадиры не рвусь.

— Это не имеет значения.

Он подобрал с бревна щепку и стал её ломать на мелкие части.

— И дом вам дадут, — добавил он.

Я поднял голову.

— Мне дом не нужен.

— Это вы будете объяснять очереди, — сказал Крайнов.

Он доломал щепку, кинул под ноги и встал.

— Я вас не тороплю. Я вам просто говорю, как это устроено, потому что вам, судя по всему, никто не говорил.

— Я подумаю.

— Вы это в апреле говорили.

— Я и думаю.

Крайнов взял блокнот, сунул его во внутренний карман, которого на рубашке не было, и пошёл к машине, и я минуты две сидел на бревне один.

Корова к этому времени дошла до речки и стояла в ней по колено.

Нож я допиливал до восьми.

Косилочный нож — это семьдесят восемь сегментов на полосе, и каждый крепится двумя заклёпками, и все заклёпки надо высадить, а потом посадить обратно, и от этого к вечеру в ушах стоит ровный звон, который проходит только к утру.

Мишка притащился, когда я добивал последние.

Он сел напротив на ящик и с полминуты молчал, что для него было много.

— Ну?

— Что «ну».

— Ты его вёз.

— Вёз.

— Какой он?

Я положил молоток.

— Обыкновенный.

— Обыкновенный, — повторил Мишка с отвращением. — Все сегодня говорят «обыкновенный». Гнида говорит «городской», Твердохлеб говорит «Эдик», Клавдия говорит «интеллигентный». А ты говоришь «обыкновенный».

— А ты чего хочешь услышать?

Мишка подумал.

— Он не пьёт, — объявил он.

— Откуда знаешь?

— Видно.

— Ты его не видел.

— Мне описали, — отозвался Мишка с достоинством. — Мне Клавдия описала. Такие не пьют, Петь, я это в жизни ни разу не ошибся.

Семёныч сидел у стены и складывал инструмент, потому что уходил он ровно в восемь и не на минуту позже.

— Семёныч, — позвал я. — Там в новом доме уборная с унитазом.

— Знаю.

— А ямы под ней нету.

Он застегнул сумку.

— Приняли же, — уронил он и пошёл к воротам.

Больше он к этому не возвращался ни в тот вечер, ни вообще.

Смотреть унитаз к вечеру пришло дворов десять.

Это было не хамство и даже не любопытство в чистом виде, а что-то вроде посещения выставки: люди подходили к калитке, кашляли, здоровались и объясняли, что шли мимо. Мимо там ходить было некуда — улица кончалась через два дома, — но объяснение принималось.

Я тоже пошёл мимо, потому что дорога домой была как раз в ту сторону.

Во дворе стояло человек пятнадцать.

Нина всех пускала. Она стояла в дверях уборной, в другом уже платье, с закатанными рукавами, и часа три подряд отвечала на одни и те же четыре вопроса, и к вечеру отвечала на них слово в слово одинаково.

— А сливать-то как?

— Пока никак.

— А потом?

— Ведром, наверное.

— Ведром-то и я могу, — вставила Клавдия из сельпо. — У меня во дворе.

— Так у вас на улице, — не согласилась соседка. — А тут в доме.

— И чего хорошего, что в доме?

Этот вопрос обсуждался минут двадцать, и мнения разделились примерно поровну.

Бабка Мокеиха дошла до самого унитаза, потрогала бачок ладонью и объявила, что у них в райцентре, в больнице, стоит такой же, только с цепочкой, и что цепочка удобнее.

— Чем удобнее?

— А тем, что видно, за что дёргать.

Мужики дальше крыльца не заходили.

Они стояли во дворе, курили и обсуждали не унитаз, а стены, и обсуждали грамотно: тыкали пальцем в угол, кивали друг другу и повторяли, что сушить надо было летом, а не селить в мае-июне. Кто-то предложил ставить две печки. Кто-то сказал, что двумя печками сырой брус только поведёт.

Ганин ходил между ними в закатанной рубашке, без очков — очки он в какой-то момент снял и сунул в нагрудный карман, — и записывал.

Записывал он в тетрадку, серьёзно и подробно, и переспрашивал фамилии.

— Эдя, ты чего пишешь? — спросил Прохоров.

— Вообще Эдуард.

— Ну да. Чего пишешь-то?

— Мнения.

— Чьи?

— Ваши.

Прохоров подумал.

— Мнения — это хорошо, — одобрил он. —