Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Я запомнил и это.

Я вообще всё за ней запоминаю. Она выросла в этой стране, в этом веке, при богатом и умном отце, и она знает про здешнюю жизнь тысячу мелочей, которых нет ни в одном источнике и не будет никогда. Где пекут пряники, сколько стоит воз сена, какая баба на посаде лучше прядёт, чего боятся кормилицы. Половину известной мне исторической науки я мог бы переписать заново с её слов, если бы стал спрашивать подряд.

Но спрашивать подряд нельзя. Семнадцатилетний князь, который расспрашивает жену про цену на сено, сразу же произведет впечатление человека, у которого не всё в порядке с головой.

Поэтому я расспрашиваю не реже раза в неделю и делаю вид, что мне всё равно. Марья отложила рукоделье и посмотрела на меня прямо.

— Иване. Ты долго ещё этим будешь заниматься?

— Чем?

— Стволами своими.

Спросила она не в укор. Спросила потому, что ей это правда было непонятно. И тут я задумался, что ей ответить.

Сказать правду нельзя. Правда состоит в том, что я собираюсь поставить в этой стране тысячу человек огневого боя, и что стволы эти нужны мне против короля, против Орды и против всякого, кто придёт после. Такие вещи сейчас женам не говорят, и не потому что она женщина, а потому что при ней сидят четыре бабы и все они кому-нибудь что-нибудь обязательно болтанут.

Но врать я тоже не хотел.

— Долго, — сказал я. — Года три.

Она приняла это спокойно, как принимают срок стройки.

— Дорого небось.

— Дорого.

— Батюшка твой знает?

— Знает. Вчера говорили.

— И что?

— Сказал: поезжай.

Она кивнула и вернулась к рукоделью, и по лицу её было видно, что этот ответ ей понятнее всех прочих. Государь сказал «поезжай», значит, дело есть дело, и больше спрашивать не о чем.

— Марья.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За пряники.

Она пожала плечом и опять взялась за рукоделье, и я вышел.

Уже начало светать, когда я спускался. Двор был готов. Двадцать человек в сёдлах, трое саней, стяг у древка ещё в чехле. Ощера держал моё стремя, хотя держать его дело не его чина, и он это делает нарочно, с августа, потому что ему так велено отцом.

Я взялся за луку и тут услышал за спиной:

— А куда это ты собрался, брат?

Юрий стоял на крыльце в одной рубахе и в накинутой шубе, босой, на морозе, и было видно, что он выскочил, как был, услышав со двора коней.

Пошли берегом.

Лёд уже стоял крепкий, и мальчишки по нему уже бегали от берега к берегу, но Ощера на этот лёд даже не посмотрел.

— Молодой, — сказал он. — Тебе, государь, на нём тонуть не велено.

Я не спорил. Пять вёрст берегом это лишних полчаса, а полчаса у меня были.

Юрий ехал справа и всю дорогу молчал, и делал это он от удовольствия. Ему шестнадцать, он третий месяц как с войны, и до весны ему в Москве делать нечего совершенно. Утром он спросил, куда я собрался, я сказал, и он велел седлать, а сам пошел одеваться, не дожидаясь, позову я его или нет. В итоге задержались на полчаса и выехать затемно не получилось.

Дорога шла посадом, потом огородами, а затем вышла в поле.

Снег лежал третью неделю, и санный путь уже встал, и по нему сверху вниз шли дровяные возы. Дрова в город идут всю зиму и идут не переставая. Москва деревянная, топят в ней каждый день, и лес вокруг неё сведён вёрст на двадцать во все стороны, и это не догадка, а то, что я знаю по пыльце из торфяников.

Проехали Крутицы. Там стоит подворье сарайского владыки, и владыка этот числится епископом при ордынском хане, а живёт под Москвой, и это положение вещей уже никого здесь не смущает.

Дальше пошёл берег, высокий, весь в мелком сосняке.

Симонов монастырь встал за поворотом сразу и весь.

Ограда у него бревенчатая, в тарасах, и стоит она на бровке над рекой. Из-за ограды поднимается собор: каменный, белый, одноглавый. Его заложили в семьдесят девятом году и святили в четыреста пятом, и я это знаю точно, потому что читал про этот собор всё, что про него написано, и в шестьдесят каком-то году его должны были разобрать под что-то другое.

Теперь не должны. Теперь я не знаю, что с ним будет.

— Богат монастырь, — сказал Юрий.

— Богат.

— А отчего он богат?

— Оттого что земля у него в четырёх уездах и соляные варницы в Нерехте. И оттого что владыка Иона отсюда постригся.

Юрий подумал.

— Значит, ты к нему сейчас как к владычному человеку идёшь.

— Как к хозяину двора иду, — уточнил я. — Владыка потом.

Встретили нас у ворот, и как положено: с колокольным звоном, с крестом, с братией по обе стороны дороги.

Стяг я велел развернуть ещё за версту. Тут это не тщеславие и не детство. Обитель принимает соправителя Великого Князя, обитель на это тратит звон, свечи и полдня трудов, и приехать к ней тихо значило бы сказать, что она того не стоит.

Приложились в соборе. Служба уже отошла, и стояли мы недолго.

В соборе было холодно так, что пар шёл, и темно, и свечи горели только у двух образов. Каменные храмы этого века зимой не топятся вовсе, и служат в них чаще в шубах, и я об этом читал, но одно дело читать, а другое дело простоять четверть часа на каменном полу в сапогах.

Потом была трапеза. Шёл Филиппов пост, его вторая неделя, и на столе стояло то, что стоит в пост: квашеная капуста рубленая с брусникой, печёная репа, грибы солёные, грузди и рыжики в основном, горох, кисель овсяный, свежий ржаной из своей печи хлеб и квас.

Ели молча, чтец с амвона читал житие, и читал плохо, торопясь, и архимандрит два раза поднимал на него глаза. Юрий с аппетитом съел всё, что ему подали. Я тоже, но чуть не запихивая кусок в горло. Просто в голове было другое, а отказаться это оскорбление монастырю. з

Разговаривать позвали после, в настоятельской кельи, и там уже топили.

Архимандрита звали Афанасий. Ему под шестьдесят, он грузный, сидел прямо и держал руки на столе, и по ним сразу читалось, что человек этот последние тридцать лет много считает.

Он и есть счетовод. Настоятель большого вотчинного монастыря это не