Иван Великий 2 - Михаил Шерр

По стене я начал лазать с сентября, и делаю это не для вида.

Всё, что я знаю про этот город, я знаю по чужим раскопам, по планам и по описям, составленным через двести лет после того, как всё описанное сгорело. А стоит он сейчас передо мной целиком, и посмотреть на него сверху можно каждое утро бесплатно.

Сторож у башни меня уже не окликает.

Двадцать пятое ноября, Климентьев день. Мороз стоял третий день и стоял крепкий. Я это увидел по дымам.

Дымы шли из всех труб и волоковых окон разом, и шли прямо вверх, столбами, без наклона. Так они стоят только в сильный мороз и в безветрие. Столбов этих над посадом было столько, сколько дворов, и они держались высоко, выше церквей.

Внизу, под горой, лежала река. Она встала неделю назад, и по ней уже начинали осторожно ездить. Поперёк её от берега до берега уже шли натоптанные дороги, и по дорогам, в темноте, тянулись обозы.

Вот это и есть главная зимняя новость. Летом на Руси тяжёлого не возят. Дорог почти нет, есть только направления. Телега берёт двадцать пудов, идёт по грязи шагом, вязнет на бродах, и всякая река на пути — это перевоз, простой и деньги.

А зимой земля быстро становится ровной. Болота встают, реки встают, овраги забивается снегом. Сани по накатанному берут сорок пудов и идут вдвое быстрее телеги. Река перестаёт быть препятствием и становится дорогой, притом самой лучшей: прямой, гладкой и бесплатной.

Поэтому всё, что в стране есть тяжёлого, везется зимой. Лес, камень, известь, соль, железо, хлеб и конечно мороженная рыба. Купцы набирают товар с осени и ждут санного пути, как ждут открытия навигации.

И поэтому Москва в декабре живёт вдвое гуще, чем в июле, а торг стоит с темноты.

Обозы шли с двух сторон. С низовой стороны, от Коломны, тянулись сани с рыбой. Рыбу везут мёрзлую, навалом, и укрывают рогожей, и в мороз она доходит до Москвы такой, какой её взяли из проруби. Осетра и стерлядь везут стоймя, увязанными в снопы. До Рождества рыбный торг будет расти каждый день, потому что в этот пост можно есть рыбу, а непосредственно перед Рождеством на какое-то время как отрежет. Народ будет на святках налегать на мясо.

С верхней стороны шёл лес. Бревно зимой возят за двадцать вёрст и дальше, а летом за пять уже дорого.

На дровяном ряду рубили. Дрова тут не колют заранее, а рубят при покупателе, чтобы он видел, за что платит, и потому топоры там стучат с потёмок до потёмок.

Я стоял и слушал.

Скрип полозьев, его много и он вразнобой. Мужик орал на другого мужика в той стороне, где основные рыбная ряды. Просыпались петухи и собаки. Но вот ударили к заутрене, сперва в Чудовом монастыре Кремля, потом ещё где-то, а затем везде и сразу.

Гула не было.

В первый мой день здесь я стоял на другом берегу и пытался ловить ухом ровный низкий гул, которым дышит всякий город, где я жил. Его не было тогда, нет и сейчас, и не будет ещё четыреста лет. И сегодня впервые поймал себя на том, что больше его не ищу.

На дворе стояли сани и кони, и было светлее, чем на стене, потому что жгли лучину и два костра.

Тут распоряжался Ощера. Ивану Васильевичу тридцать пять. Сейчас многие даже из тех слоев, что можно назвать элитой, не знают точной даты своего рождения. Сейчас в летописях фиксируется факт рождения человека в семье, имеющей государственное значение: Великих Князей и мальчиков в семьях очень близких к ним. Какие-то записи ведутся в монастырях и при княжеских и значимых боярских дворах. Но в монастырях чаще отмечают факт крещения. У некоторых знатных и богатых есть семейные родословцы или памятные записи. Но основной источник информации человеческая память.

Ощера из Сорокоумовых-Глебовых, и при мне он с августа. Отец окончательно приставил его ко мне перед походом на Мазовшу и сделал это без объяснений. Человек он неглупый и служит честно, а спорит со мной приходит через день, и всегда об одном.

— Государь, — сказал он, увидев меня. — Двенадцать человек.

— Двенадцать, — согласился я.

— Мало, — категорично заявил Ощера.

— Пять вёрст до места, Иван Васильевич. По своей земле и днём.

— Дело не в верстах, государь.

Тут он был прав, и я это знал ещё вчера, когда назначал число.

Дело не в разбойниках, которых под Симоновым монастырем нет, а если бы и были, двенадцать человек сопровождающих меня их без проблем разгонят.

Дело в том, что видят люди.

Великий Князь и соправитель едет через посад. Посад стоит вдоль дороги и смотрит. Если едут двенадцать человек в шубах и без стяга, то посад видит, что проехали какие-то бояре. Если едут сорок, с трубами, и впереди несут стяг, посад видит государя.

Тут это не тщеславие. Сейчас это единственный способ сообщить людям, что власть есть и что она ездит по своей земле. Газет нет, объявлений нет, читать умеют в лучшем случае трое из ста. Остаётся только показывать.

Ощера этого мне не объяснял, потому что для него это не мысль, а воздух, которым он дышит.

— Двадцать, — сказал я. — И без труб.

— Тридцать.

— Двадцать, — на этот раз жестко и властно сказал я, — Иван Васильевич. Двадцать. Мы к обедне в обитель не поспеем, к трапезе как раз. Тридцать человек монастырь кормить не подряжался, да и пост идёт.

Вот это подействовало. Он подумал, посчитал что-то своё и кивнул. Против монастырской трапезы в Филиппов пост доводов у него не нашлось.

— Двадцать, — сказал он. — И стяг возьмём.

— Возьмём, — согласился я.

— И заводных коней четырёх.

— Зачем на пять вёрст заводные?

— Затем, что мороз, — сказал Ощера. — Конь под тобой встанет, а ты стоять не должен.

Тут спорить было не с чем, и я не стал. Вот жизнь пошла, торгуемся о числе людей, как о цене на дрова, и оба довольны.

Грузили в трое саней два бочонка зелья, обвязанные рогожей и переложенные соломой. Их их клали отдельно и последними, и делал это Прокша сам, никому не давая. Мешок свинца в чушках. Свинец у нас покупной, ганзейский, идёт через Новгород, и стоит он дороже, чем должен, потому что берут его все и на всё, а самое главное новгородцы как посредники берут свою долю и она не малая.

Для обители пуд свечного воска, корчага деревянного масла, так сейчас называют