Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Павел хотел пройти мимо, но Семён протянул ему яблоко.

— Ешьте.

— Я не просил.

— Люди редко просят то, что им нужно. Они обычно просят кофе, справку и чтобы их не трогали.

— Спасибо, я не голоден.

— Это не от голода. Это от вида.

— Какого вида?

— Вашего.

Павел посмотрел на него с усталой неприязнью.

— Семён, у меня нет сил на ваши загадки.

— Тогда слушайте без сил. Тоже полезно.

Семён откусил яблоко сам. Хрустнуло громко, неуместно свежо. По коридору прошла Надя с лотком, посмотрела на них, задержала взгляд на Павле и ничего не сказала. После ночи она тоже смотрела иначе. В больнице люди редко обсуждали вину вслух. Они просто начинали говорить с тобой на полтона тише, и этого хватало.

— Лидия Аркадьевна просила сына вызвать? — спросил Семён.

— Вы теперь и по онкологии консультируете?

— Нет. Я по людям.

— Удобная специальность. Ответственности никакой, мнения много.

Семён улыбнулся.

— Вы злитесь, когда вам страшно.

— Я злюсь, когда санитары вмешиваются в работу врача.

— В вашу работу никто не вмешивается. Вы прекрасно справляетесь с болезнями. Просто иногда в палате лежит не болезнь.

Павел устало потер переносицу.

— Она умирает, Семён.

— Все умирают, доктор. Некоторые просто получили расписание раньше.

— Вам легко говорить.

Семён посмотрел на него, и на секунду в его лице что-то изменилось. Ушла насмешка. Остались глаза — старые, светлые, тяжёлые. У Павла появилось странное ощущение, будто он сказал глупость человеку, который слишком хорошо знает цену каждому слову о смерти.

— Легко? — переспросил Семён. — Нет. Легко — это когда человек говорит «всё к лучшему» и уходит. Трудно — когда садится рядом и не врёт.

Павел отвернулся. За дверью палаты Лидии Аркадьевны снова прозвучал смех. Короткий, сухой, почти театральный. Смех женщины, которая услышала срок и решила сначала накрасить губы.

— У неё сын не приезжает, — сказал Павел. Сам не понял, зачем сказал.

— Значит, приедет.

— Вы оптимист?

— Нет. Просто дети часто опаздывают к матерям, но почти всегда успевают к собственной вине.

Павел посмотрел на него.

— Вы жестокий.

— Иногда честность кажется жестокостью тем, кто привык к успокоительным словам.

— Вам бы лекции читать.

— Я пробовал. Люди засыпают. А вот когда у человека капельница, ночь и страх под одеялом — он слушает лучше.

Павел хотел сказать что-то резкое, но из палаты вышла Раиса с шарфом в руках. Шарф волочился по полу, и она всё никак не замечала этого.

— Доктор, — сказала она. — Лиде плохо?

Павел мгновенно переключился.

— Что случилось?

— Она смеётся, а потом молчит. Смеётся и молчит. Я не понимаю.

Павел вернулся в палату. Лидия Аркадьевна лежала с закрытыми глазами. Помада на губах стала ещё ярче на фоне бледного лица. Мария Петровна сидела рядом и держала её за руку. Очень осторожно, будто рука была птенцом.

— Лидия Аркадьевна?

Она открыла глаза.

— Я не умерла, доктор. Вы просто так вбежали, что я почувствовала себя обязанной.

— Боль?

— Нет. Воспоминание.

— Какое?

— Не по вашей части.

— Сейчас многое по моей части.

— Правда? Тогда лечите. Я вспомнила, как сын в семь лет увидел меня на сцене. Его впервые привели. Я играла графиню. У меня было платье с фальшивым бархатом и шляпа, похожая на перевёрнутый салат. После спектакля он пришёл за кулисы, смотрел на меня так, будто я не мать, а чудо с бигуди. Сказал: «Мама, а ты настоящая или там?» Я спросила: «Где там?» А он говорит: «Ну, где все смотрят». Я тогда засмеялась. Дура. Надо было ответить.

— Что?

Лидия Аркадьевна повернула голову к окну.

— Что я настоящая только там, где меня видят.

Никто не сказал ни слова.

— Позвоните сыну, — сказала она.

— Сейчас?

— Нет, через год. Конечно, сейчас. Только не говорите ему «состояние ухудшилось». Он на это пришлёт водителя и список вопросов.

Павел взял телефон с тумбочки. Смартфон был новый, дорогой, в чехле с трещиной. На экране заставка: Лидия Аркадьевна моложе лет на двадцать, в гриме, с огромными серьгами, смеётся открыто, почти неприлично живо. Павел нашёл контакт «Кирилл сын». Нажал вызов. Гудки шли долго. Потом мужской голос ответил сухо, деловито:

— Мам, я на встрече. Что-то срочное?

Лидия Аркадьевна кивнула Павлу, чтобы он включил громкую связь. Павел включил.

— Кирюша, — сказала она.

На том конце возникла пауза. Видимо, «Кирюша» был похоронен давно и в деловом мире не использовался.

— Мам, что случилось?

— Я умираю.

Павел резко посмотрел на неё. Раиса охнула. Мария Петровна зажала рот рукой. Семён в дверях продолжал есть яблоко, но больше не хрустел.

— Мам, — голос сына стал раздражённо-испуганным. — Давай не будем. Ты же сама знаешь, врачи часто сгущают. Я сейчас освобожусь, позвоню Павлу Андреевичу или кто там у тебя лечащий, всё уточню.

— Он стоит рядом. Хороший мужчина. Уставший только, как старый трамвай.

— Мам, я серьёзно.

— И я. Поэтому не говори со мной как с клиентом.

— Я не говорю как с клиентом.

— Говоришь. У тебя даже голос в чёрном костюме.

Павел невольно посмотрел на Семёна. Тот чуть заметно поднял бровь: мол, видите, доктор, у каждого свой халат.

— Мам, я приеду вечером.

— Ты не приедешь вечером. Вечером у тебя будет человек, которому надо подобрать венок, потому что мёртвые в твоём расписании всегда важнее живой матери.

— Зачем ты так?

В голосе сына что-то треснуло. Не сломалось ещё, но пошла первая тонкая линия.

— Потому что у меня мало времени на приличия.

— Я приеду.

— Сейчас?

— Сейчас не могу.

Лидия Аркадьевна закрыла глаза.

— Тогда слушай сейчас.

— Мам…

— Не перебивай умирающую женщину. Это невежливо даже для похоронного агента.

Раиса вдруг тихо засмеялась и тут же заплакала. Лидия Аркадьевна улыбнулась уголком красного рта.

— Я хотела тебе сказать, что суп был нормальный.

— Какой суп?

— Тот, который ты приносил в январе. Я сказала, что пересолен. Он был нормальный. Я просто разозлилась, что ты приехал на двадцать минут и всё время смотрел в телефон. А сказать «мне обидно» не смогла. У нас в семье вообще никто не умел говорить «мне обидно». Мы сразу говорили