Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

На том конце было слышно дыхание. Кирилл больше не деловой. Уже не человек в чёрном костюме. Просто сын, которого мать внезапно выдернула за воротник из удобной взрослости.

— Мам, я сейчас выеду.

— Вот. Уже лучше. И йогурты не вези.

— Что привезти?

Она задумалась.

— Помнишь вазочку с камнями?

— Что?

— Ты мне в детстве камни таскал. Из сада. С прогулки. Из карманов. Я их складывала в синюю вазочку. Она где-то дома, в серванте, если ты не выбросил, когда делал мне ремонт без спроса.

— Не выбросил.

— Привези один.

— Камень?

— Да. Красивый.

— Мам, тебе что-то нужно из вещей? Документы, халат, зарядка?

— Кирилл.

— Да?

— Камень.

Он молчал. Потом сказал совсем другим голосом:

— Хорошо. Сейчас приеду.

Звонок закончился. В палате стало тихо. Лидия Аркадьевна выдохнула и откинулась на подушку.

— Вот, — сказала она. — Видите, доктор. А вы — «динамика неблагоприятная».

Павел не знал, что сказать. У него внутри что-то неловко сдвинулось. Не красиво, не возвышенно. Скорее как старая мебель, которую давно не двигали, и под ней обнаружилась пыль, потерянные монеты и чей-то забытый билет. Он подумал о Вере, дочери Селиванова. О том, что ей он позвонил уже после. О том, что иногда разница между «до» и «после» помещается в один звонок, одну кнопку, одну врачебную усталость.

— Вы правильно сделали, — сказал он.

— Я знаю. Мне вообще чаще надо было делать правильно, а не красиво. Но актрисы — глупые женщины. Мы слишком доверяем аплодисментам.

— Вы не глупая.

— Милый, я умираю. Не надо обманывать женщину в такой важный день.

Семён вошёл в палату. Павел хотел было остановить его, но почему-то не остановил. Санитар подошёл к тумбочке и положил на неё яблоко. То самое, красное, с жёлтым боком.

— Это зачем? — спросила Лидия Аркадьевна.

— Для натюрморта.

— Я не ем яблоки. От них зубы вспоминают молодость и обижаются.

— Тогда пусть лежит. Красное к красному.

Он кивнул на её помаду.

Лидия Аркадьевна внимательно посмотрела на него.

— Вы новый санитар?

— Новый для вас.

— А для себя?

— Для себя давно не новый.

— Женаты?

— Нет.

— Почему?

— Характер.

— Плохой?

— Большой.

Она засмеялась. Смех у неё был тихий, но настоящий.

— Вы мне нравитесь. У вас лицо человека, который много врал и наконец устал.

— А у вас лицо женщины, которая всю жизнь играла, но умереть решила без грима.

— С гримом, милый. Но без роли.

Павел стоял рядом и испытывал странное чувство: он был лишним и нужным одновременно. Врачебное дело закончено, человеческое началось, и он не знал, куда себя поставить. Обычно в такие моменты он выходил. Оставлял родственников, пациентов, священников, психологов, санитаров, кого угодно. Уходил туда, где боль можно было разложить на показатели. Но сейчас почему-то остался.

Семён взял стул и сел рядом с Лидией Аркадьевной. Без разрешения, но так естественно, будто она его давно ждала.

— Скажите, актриса, — спросил он, — когда страшнее: перед премьерой или перед смертью?

— Перед премьерой, конечно.

Раиса ахнула.

— Лида!

— Что «Лида»? Перед смертью уже всё понятно: зрители разошлись, занавес устал, буфет закрыт. А перед премьерой ты ещё думаешь, что можешь всё испортить.

— А здесь? — спросил Семён.

— Здесь я уже много испортила.

— Например?

Она посмотрела на яблоко.

— Сына любила неправильно. Мужа хоронила правильно, а любила тоже неправильно. Себя берегла для большой роли, которой не случилось. Всё думала: меня ещё позовут, заметят, скажут: «Лидия, как же мы без вас». А потом оказалось, что без меня прекрасно. Театр закрыли, на его месте магазин плитки. Я однажды зашла. Стояла там, где у нас была сцена, а вокруг унитазы. Красивые, итальянские, со скидкой. Вот она, слава, доктор. Сначала тебе несут цветы, потом на твоём монологе выбирают сантехнику.

Павел вдруг представил её молодой. Не старой, не больной, не в палате. В свете пыльных софитов, в плохом платье, с горящими глазами, с голосом, который держит зал. И мальчика в первом ряду, который смотрит на мать и не понимает, настоящая она или там, где все смотрят. У каждого пациента была такая сцена, которую врач не видел. В карте её не было. «Жалобы: слабость, боль, снижение аппетита». А должно было быть: «Жалобы: закрытый театр, сын с йогуртами, неотданная нежность, суп, названный плохим из-за одиночества».

— Вы себя простили? — спросил Семён.

Лидия Аркадьевна сразу перестала улыбаться.

— За что?

— За то, что не стали великой.

Павел посмотрел на Семёна резко. Это был опасный вопрос. Слишком точный, почти жестокий. Но Лидия Аркадьевна не обиделась. Она закрыла глаза и долго молчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Не простила. Глупо, да? Умирает женщина в городской больнице, сын едет за камнем, соседка вяжет шарф до соседней области, а она всё ещё думает, почему её не взяли в Москву.

— Не глупо, — сказал Семён. — Просто больно.

— Мне говорили, я талантливая.

— И вы поверили?

— Конечно.

— А потом?

— А потом жизнь сказала: талантливая, но не настолько.

Семён кивнул.

— Жизнь часто грубый режиссёр. Плохо объясняет задачи.

— А Бог?

— Что Бог?

— Он тоже режиссёр?

Семён посмотрел на неё с таким выражением, что Павел вдруг напрягся. Не было в этом взгляде ни мистики, ни сияния, ничего такого. Просто старый санитар смотрел на умирающую актрису, и в палате стало немного теснее от тишины.

— Нет, — сказал Семён. — Бог плохой режиссёр. Он слишком любит актёров и всё время даёт им свободу испортить сцену.

Лидия Аркадьевна улыбнулась.

— Тогда он дилетант.

— Возможно.

— Вы верующий?

— По обстоятельствам.

— Это как?

— Когда люди живут так, будто Бога нет, я начинаю верить за двоих. Когда люди начинают говорить от его имени, мне хочется уйти мыть лестницу.

Раиса перекрестилась снова, но уже не испуганно, а скорее на всякий случай. Мария Петровна тихо сказала:

— Хорошо сказали.

Телефон Лидии Аркадьевны завибрировал. На экране высветилось: «Кирилл сын».

Павел взял телефон, но она покачала головой.

— Сама.

Руки у неё дрожали. Она