Шабашник - Виктор Коллингвуд

— Я их зарабатываю.

— Зарабатывай быстрее.

На языке вертелось: сам попробуй. Я прикусил его и промолчал. Арсен ждал, не скажу ли я ещё чего-нибудь, а я смотрел на пуговицу его куртки и заставлял себя дышать носом. Сердце колотилось часто и как-то неровно. Очень неудачное время для обморока.

— Мы вернёмся, — сказал он наконец. — И смотри, дорогой, мы своё возьмём. Понадобится — почку заберём.

Второй впервые улыбнулся, блеснув золотом.

— Или печень, — добавил он. — Она тебе всё равно не нужна. Скоро сама отвалится.

Арсен криво ухмыльнулся.

— Ты нас услышал, Сева?

— Услышал.

— Вот и хорошо. Отдыхай. Пошли, Мага.

Они вышли. Я закрыл дверь и повернул ключ, но руку с него убрал не сразу. С лестницы донёсся голос Арсена, ему что-то негромко ответил широкоплечий Мага.

Я постоял, пока они не ушли вниз. Потом прислонился лбом к двери и выдохнул. Что-то у этого Севы, по ходу, неиллюзорные проблемы.

А Сева теперь — я!

Так, давай попробуем вспомнить. За что у Севы долг? Он реально играл на чужие средства? Давал ли он расписки? Сохранилась ли хоть часть занятых денег?

Увы, память молчала. Завтра надо было вытрясти из этого рябого лудомана, сколько Сева занял и о каком сроке договорился. Чую, он-то он про эту сторону моей новой жизни очень хорошо знает.

Весь в тягостных раздумьях, я вернулся на кухню.

На кухне стоял мой недопитый стакан. Взял его и вдруг поймал себя на том, что уже собираюсь сесть: выпить, закурить и отложить всё до утра. От запаха этого пойла у меня аж слюнки потекли!

Очень хотелось сесть, выпить и самое главное — вообще ни о чём не думать.

Я взял стакан, донёс до раковины и вылил. Глотка Севы буквально заныла от такого вандализма, но я был неумолим: эту дрянь пить явно нельзя. Впрочем, замученной печени Севы, пожалуй, ничего крепче кефира давать не стоит.

Вымыл стакан и напился воды. Голода не было, но судя по слабости, за весь день я почти ничего не ел. Обычная проблема алкашей.

Так или иначе, надо было поесть, пусть даже и через силу. В хлебнице нашлась горбушка, но с одного края уже пушилась плесень. В холодильнике стояла горчица в баночке, а на блюдце лежал засохший, блестящий пятнышками выступившего масла старый кусок сыра. И все! Даже повесившееся мыши не было. Надо бы купить еды, но первым делом следует разобраться, кем был этот человек и почему я оказался именно в нём.

За день я узнал о Севе много неприятного. Пил, играл, занимал, обещал и не отдавал. Но ведь у него была жизнь и до Арсена с Палычем. Может, мы когда-нибудь пересекались? Фамилия, место работы, знакомые — хоть что-нибудь могло оказаться мне известным. Пока же я не знал даже его полного имени и собственного адреса.

Первым делом достав бумажник, я вытряхнул его содержимое на стол. После покупки портвейна остались пять пятитысячных, две мятые тысячные и триста рублей мелочью. Еще — пара потертых кассовых чеков и какая-то бумажка с размерами. Убрав деньги обратно в бумажник, я принялся искать документы.

У шкафа не закрывалась створка: в щели торчал рукав клетчатой рубахи. Я отодвинул одежду и на дне, под свёрнутым покрывалом, нашёл картонную папку с тесёмками. Чтобы разложить её содержимое, пришлось расчистить стол от газет и квитанций. Под ними обнаружились винты и задняя крышка телевизора. Сам телевизор стоял на табурете, раскрытый, с торчавшими внутри проводами. Винты я ссыпал в блюдце, папку отряхнул и развязал.

Сверху лежал советский паспорт. На фотографии Сева был выбрит, причёсан и выглядел толковым молодым мужиком, которого лично я без опасений взял бы на работу. Да, дружок, не пощадила тебя жизнь… В зеркале ванной на меня глядел совсем другой человек, с припухшими веками и недельной щетиной.

Итак, альтер-эго мое звали Всеволод Алексеевич Огарев. Родился в Калинине, прописан в Твери. Я негромко произнёс имя, подождал — вдруг что-нибудь вспомнится? — и переписал адрес на свободный край квитанции. Ни фамилия, ни название улицы мне ничего не сказали. Завтра придётся опять возвращаться с работы, и блуждать вслед за Коляном я больше не собирался.

В трудовой книжке нашлись училище, строительное управление, специальность «облицовщик-плиточник». Я прошёлся по записям о приёме и увольнении, перечитал названия организаций. Всё незнакомое, какие-то «ТОО» и «ИЧП». Работодатели менялись подозрительно часто. Последняя запись была за девяносто третий год, следующие страницы оставались чистыми: видно, тогда он и начал шабашить с Коляном.

У стены стояло ведро с инструментами. Я достал кельму, повертел в руке узкий шпатель. Все чистое, без присохшего раствора, хотя квартиру он запустил основательно. Так бывает — знавал я мастеров, у которых дома можно было споткнуться о недельный мусор, а инструмент попробуй положи не туда — сразу услышишь о себе много нового.

Сева определенно был из таких. Он умел работать. Сегодня я не раз замечал, как руки без подсказки подхватывают плитку, снимают лишний раствор, ищут удобный хват. А вот когда я старался вспомнить лицо Арсена или собственный подъезд, ничего не получалось. Мы оба занимались строительством. За это совпадение хотелось ухватиться, но мне самому в этом году ещё не было двадцати, я жил в Москве и никаких тверских плиточников знать не знал. По прежней работе знакомых с такой фамилией я тоже не мог припомнить. Если мы где-то и встречались, эти бумаги мне пока не помогли.

Листая паспорт, постепенно добрался до семейного положения. В паспорте стояли брачный штамп и отметка о разводе. В папке нашлось и свидетельство, серо-синяя бумага с выбитыми на машинке именами: Огарев Всеволод Алексеевич и Огарева Светлана Юрьевна. Затем вытащил лежавшую под ним фотографию.

На ней Сева стоял рядом со светловолосой женщиной с пышно взбитой, по моде конца 80-х, причёской. Между ними была девочка в курточке на вырост: одна рука целиком пряталась в рукаве, другой она держалась за два отцовских пальца. Девочка смотрела в сторону, Сева щурился, одна Светлана глядела в объектив. Никто не улыбался, хотя снимок, судя по нарядной рубашке и этой причёске, делали не случайно.

Я перевернул фотографию. «Папе от Насти», — было выведено с таким нажимом, что буквы продавили бумагу. Первую «п» девочка написала вверх ногами, потом исправила. Ниже взрослой рукой добавили: «5 лет».

Я опять посмотрел на её лицо. Не вспомнил ни голоса, ни имени сверх того, что только что прочёл. Весь день приходилось делать вид, будто я знаю этих людей, но с ребёнком как притворяться? Она ведь подойдёт, возьмёт меня за руку, что-нибудь спросит, а я даже не пойму, о чём