Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля
¹ Сисси (Sis, Sissy): домашнее прозвище Вирджинии, жены По и его двоюродной сестры.
² Мадди (Muddy): Мария Клемм, тётка По и мать Вирджинии.
* * *
Новый Орлеан. Седьмое представление. 25 февраля 1843 года
Должен отдать справедливость Морле. Я до сих пор почитал его суетливым французом, но лестница цен, которую он выстроил от одного доллара до пятидесяти, оказалась самым изящным трактатом о человеческом тщеславии из всех, что мне доводилось наблюдать, и притом самым экономным. Он продал пятидесяти джентльменам не просто зрелище, но возможность явить всем свою исключительность. Как это изящно! И как выгодно!
Касса превысила семь тысяч долларов. Сумму эту я не выручил бы всей своей литературой за десять лет. Не стану лгать самому себе: я испытываю зависть. Чувство, как выяснилось, весьма неприятное.
* * *
Рио-де-Жанейро. 15 мая 1843 года
Вчера ничего не писал, ибо был полон раздражения. Теперь привёл мысли в порядок и уже не столь уязвлён. Что же именно меня задело?
Есть поэзия салонная. Она рождается для того, чтобы обрести приют в альбомах и ежегодниках. Она ценит изящество и приличие, читается вполголоса, и каждая строчка имеет автора. Я знаю её изнутри: я сам её пишу.
А есть поэзия народная. Её не печатают, ибо, как правило, потребители её неграмотны. Зато она охотнее становится песней, а в песне стих держится в памяти крепче. Она переходит из уст в уста, теряя авторов и обретая бессмертие.
Ни одна толпа не заучивала сонета, но каждый помнит колыбельные из детства. Или весёлые песни, под которые пьют сидр и пляшут после сбора урожая. Vox populi, vox Dei к стихам применимо, пожалуй, лучше, чем к выборам.
Пласидо принадлежит ко второй. Я, как ни горько, к первой.
Неприятнее другое. Если музыка есть совершенство, к которому всякая поэзия лишь стремится, а я в этом убеждён, то простая народная песня стоит к идеалу ближе моих сочинений? Никто ещё не переложил мои стихи на музыку. Неужели они столь плохи? Неужели нужно писать проще?
Дописываю с неудовольствием: вопрос не закрыт.
* * *
На борту «Улисса». Устье Ла-Платы. 3 июня 1843 года
«Вакханка» ушла к Монтевидео, унося Д. Я смотрел ей вслед дольше, чем следовало, и поймал себя на странной мысли: пока Д. был рядом, я не вполне сознавал, как далеко мы зашли. Пока он был рядом, всё это оставалось его предприятием, а не моей судьбой. Теперь последняя нить, за которую можно было потянуть и вернуться, перерезана.
Только вперёд.
* * *
Магелланов пролив. 25 июня 1843 года
По словам капитана «Улисса», коварный пролив мы миновали на удивление быстро. Я не стал бы сожалеть и о задержке, будь она. Пассажиры брига оказались кладезем историй, и я не устаю записывать обрывки их рассказов вместе с мыслями, которые те порождают. Всего удивительнее, что эти люди бегут от одних перемен навстречу другим. Вольтеров Кандид советовал возделывать свой сад, а они свои сады покинули, и никто не ищет ни покоя, ни безмятежности. Я не могу не уважать этого.
Цель их плавания — та часть Перу, что охвачена революцией. Моя же, как выяснилось, пока в руках прежней власти, и это меня смущает. Оказаться на поле боя я не мечтаю, тем более с тётушкой и недужной супругой на руках. Но так или иначе придётся сперва явиться в Лиму и передать письмо каудильо Поликарпо Патиньо, а уж потом решать, как быть дальше.
* * *
Порт Исли, Перу. 15 июля 1843 года
До Кальяо ещё пять сотен миль, но мне кажется, что наше плавание уже завершилось. Сегодня оба наших парусника встали на рейде Исли среди множества судов с необычными флагами, которые решительно пренебрегают правилами геральдики. Новая власть Перу избрала своим государственным символом детский рисунок солнышка. Точно такой же флаг Агостини поднял и на своей шхуне.
Спустя несколько часов он вернулся с новостью. Оказывается, пока мы плыли сюда, революционная хунта овладела Арекипой и прочими остатками Перу и теперь вторглась в Боливию. Более того, сам Патиньо находится в городе, и к нему уже отправлен гонец.
Впрочем, выгружаться не стали: на берегу разместиться негде. Так что ждём.
* * *
Дорога в Арекипу. Первый привал. 18 июля 1843 года
Утром в Исли вернулся гонец с распоряжениями. Большей части пассажиров велено следовать в Кальяо и Лиму, где им обеспечат отдых и занятие. Лишь молчаливому сеньору Рамиресу и его индейцам-гуарани предписано поспешить в Арекипу. Обо мне и моих спутницах указаний не было. Но адресат письма, которое мне поручено передать, ждёт меня не в Лиме. Так что я присоединился к Рамиресу. Он согласился с видимым неудовольствием, но снарядил для нас трёх осёдланных мулов. Кечуа идут пешком вместе с гуарани.
Нашу поклажу Рамирес присоединил к своим ящикам и баулам, с которыми гуарани обращаются весьма бережно. Я предположил, что там что-то взрывчатое, но догадки не высказал, опасаясь оказаться правым.
До Арекипы, по словам погонщика, три дня пути. Пыль вызывает у Сисси кашель, и ей пришлось замотать лицо шалью и ехать, как жителю пустыни. Местность вполне оправдывает сравнение с пустыней: земля годами не видела дождя, и скудная зелень кормится лишь влагой частых туманов. Но там, куда мы направляемся, воды, по уверению погонщика, вдоволь, и Арекипа стоит посреди цветущего сада.
Любопытно будет сверить наши представления о саде: моё, напитанное буйством цветов в Рио, и этого человека, который, судя по всему, никогда не покидал клочка земли, где родился. Впрочем, много ли видел сам я?
* * *
Дорога в Арекипу. Второй привал. 19 июля 1843 года
Нынче вечером у костра я разговорил нашего провожатого о местных событиях. Послушать подсел и Рамирес. Оказывается, уже не первый месяц в горах, на каком-то перевале, идёт сражение: армия революционеров приковала к себе все силы противника, то есть боливийцев и остатки правительственных войск Перу вместе с ополчением. Выждав удобный момент, с моря высадилась вторая армия под началом Гарибальди и быстрым маршем взяла Арекипу почти без боя.
Но тут же выяснилось, что город был лишь промежуточной целью. Реквизировав почти всех мулов и лошадей, пригодных к работе на высоте, Гарибальди поспешил вперед на высокогорное плато Боливии. В