Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Вечером он подошёл к Лукичу.
Лукич сидел на подножке своего студера с имуществом и чинил Пете Лаптеву сапог, тот самый, с проволокой вместо шнурка. Сапоги для Пети он так и не нашёл, вернее, нашёл, но на два размера больше, и Петя их надевать отказался, пока Стёпка не показал ему свои, на четыре больше, с газетой в носках. Теперь новые сапоги лежали у Пети в кузове, а старые чинил Лукич, потому что имущество есть имущество.
— Лукич, — сказал Колька. — Мне бы день. Полдня.
Лукич не поднял глаз.
— Крюком?
— Маленьким.
— Куда?
— Тут. Вёрст десять. — Колька помолчал. — Там, где меня в сорок первом контузило. Там сержант лежит. Мухин. Я его тогда колом отметил, а написать нечем было.
Лукич отложил сапог. Потом полез в карман гимнастёрки, достал оттуда карандашный огрызок и стал что-то писать на полях накладной.
— Завтра, — сказал он. — После первого рейса. Ты у меня, Батя, поедешь за резиной. Резина нам нужна? Нужна. Её нигде нет? Нигде. Значит, искать надо долго. — Он посмотрел на Кольку поверх накладной. — А ещё тебе по дороге Соловьёва переправа. Мне сегодня шофёр из дорожного батальона рассказывал. Их там ставят дорогу чинить, от переправы на Кардымово. И пост на развилке. Вчера поставили. Хромая, говорит, там стоит. Злая.
Колька ничего не сказал.
— Я его спрашиваю: на какую ногу хромает? — сказал Лукич и снова взялся за сапог. — Он говорит: на правую. А я ему: тогда мы её знаем.
Соловьёва переправа была в семи верстах к северу, и завтра Колька ехал туда с утра, после первого рейса, как и сказал Лукич, и всю дорогу ему казалось, что Захар тянет не вправо, а вперёд, сам, как лошадь, которая чует конюшню.
В сорок первом тут всё горело. Теперь гореть было нечему, и ничего не горело. Спуск к реке зарос бурьяном и молодой осиной, и в осине, по обе стороны дороги, стояли рыжие остовы машин, всё тех же, сорок первого года, наших: полуторки без кабин, ЗИС на боку, автобус с обгоревшими рёбрами крыши, и сквозь рёбра автобуса росла берёзка, уже в рост человека, с жёлтыми листьями. В реке, у берега, торчало из воды колесо на оси, и вода обтекала его, как камень.
Развилка была на месте, та самая горловина, где сходились четыре дороги и где они два часа разводили тогда машины по одной, как зубья у гребёнки. И на развилке, спиной к нему, у вбитого в землю свежего столба с указателями стояла Валя, с флажками, на левой ноге, правую чуть отставив. Рядом стоял пустой снарядный ящик, на ящике лежали её вещмешок и котелок.
Колька подъехал, остановился и опустил стекло.
Валя обернулась на звук и долго смотрела на него, на Захара, на его руки на руле, и так же долго ничего не говорила.
— Ты знал, — сказала она наконец, и это был не вопрос.
— Лукич знал.
— Это тот самый перекрёсток, — сказала Валя. — Я вчера приехала и не узнала. А потом встала вот тут, подняла флажок и узнала. Рукой. — Она посмотрела на свою руку с жёлтым флажком. — Рука помнит, а голова нет. Ты куда?
— В лес. Вёрст четыре отсюда. Там, где меня контузило.
Валя посмотрела на него ещё, потом обернулась и крикнула в сторону землянки на откосе, несильно, но так, что из землянки сразу высунулась стриженая девичья голова:
— Нюра! Встань за меня. До вечера. Я тебе потом две смены отстою.
— А Ерохина? — спросила голова.
— А Ерохина пусть меня сама найдёт и сама убьёт, — сказала Валя, сунула флажки подошедшей Нюре, девчонке лет восемнадцати, круглой и сонной, и полезла в кабину, правой ногой осторожно. — Жёлтый выше держи. Из кабины не видно. Солнце.
Колька посмотрел на неё. Валя смотрела вперёд, в стекло, и делала вид, что не знает, чьи это слова.
Просека заросла за два года так, что Захар шёл по ней, как по сенокосу, и молодые ёлки скребли по бортам, а в низинах под колёсами чавкала та же чёрная жижа, которая не просыхала, наверное, с сотворения мира. Колька вёл на первой, по краю, и молчал, и Валя тоже молчала и держалась за скобу на дверце.
В сорок первом он протащил сюда полуторку с ранеными на полном ходу, через кювет, в последний момент, и не смотрел ни на что, кроме еловых лап, под которые надо было успеть. А потом просидел здесь целый день, до темноты, и за этот день успел увидеть всё, что тут было, и теперь узнавал одно за другим, как узнают комнату, в которой переставили мебель: старый пень, сломанную осину, валун в моху, на котором тогда сидел усатый боец и держался за лоб. На краю ельника он остановился и заглушил мотор.
Берёза стояла там, где стояла, старая, толстая, с чёрной корой внизу и белой вверху, и жёлтые листья с неё летели на то место под ней, где должен был быть холмик. Холмика не было: за две зимы он осел и сравнялся с землёй и зарос травой и черничником, и ничего там не было бы видно, если бы не кол.
Кола тоже не было.
На его месте росла ольха. Молодая, в рост по пояс, с тёмными круглыми листьями, которые ольха не сбрасывает до самых снегов. Колька присел и раздвинул траву у её корня, и там, в траве, был кол: старый, серый, с отщеплённой макушкой, по которой он тогда бил толстой веткой, потому что молотка не было. Из кола, из самого дерева, чуть ниже отщепа, шли наверх живые побеги, три штуки, и один уже был толще самого кола.
Сырая ольха в сырой земле берёт и принимается. Андрей это знал, как знал, что ольха в воде набухает и встаёт намертво, и потому тогда и выстрагивал из неё колышки для радиатора. Но он никогда не думал, что кол, вбитый на могиле, тоже примется, и теперь сидел на корточках и смотрел на неё, на ольху, как смотрят на что-то, чего не делали, а оно сделалось само.
Валя стояла у Захара и не подходила.
Из кузова Колька достал дощечку, крышку