Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Неси. Ты же за водой шёл.
Наверх он поднялся с полным ведром, не останавливаясь, как тогда, и так же, как тогда, не запыхался. Валя шла сзади, шаг, шаг с придержкой, и он не подстраивался, а просто шёл и слышал, что она есть.
К переправе они вернулись, когда солнце уже легло на лес за Днепром и вода стала медной. Нюра стояла на развилке с флажками и жёлтый держала выше, чем положено, как и велели. Увидев Захара, она облегчённо махнула обоими флажками сразу, что по уставу не означало ничего, и кто-то на подводе перед самым шлагбаумом растерялся и натянул вожжи.
Валя забрала флажки, сказала Нюре спасибо и начала работать сразу, будто и не уходила. Пропустила подводу, пропустила три полуторки с лесом для переправы, развернула назад шофёра, который полез без очереди, и сказала ему вслед что-то такое, от чего Нюра покраснела, а шофёр не обиделся, потому что был сам виноват. Когда на дорогах стало пусто, она подошла к пустому снарядному ящику, сняла с него вещмешок и села, вытянув правую ногу.
Колька стоял рядом. Стоял он почти на том самом месте, где два с лишним года назад орал шофёрам и подводчикам, пока она махала, и где она крикнула ему «ну чего ты всё лыбишься⁈», а он сказал ей про жёлтый флажок. Тогда тут были дым, крик, мёртвые лошади и жара. Теперь были тишина, закат и пустой ящик.
Он расстегнул левый нагрудный карман.
В нём лежало то, что лежало всегда, отдельно от писем, листов Бельского и гармошки для Таньки: сухарь, чёрный и каменный, вернее, половина сухаря. Вторую половину Валя сгрызла прошлой зимой на обрыве над Доном, со злостью, до крошки. А свою он тогда пососал, как леденец, пока она говорила про Ваську, и сунул обратно в карман, и с тех пор она там и проехала всю весну, и Персию, и Загрос, и Можайск с Гжатском, с обкрошенным краем там, где сухарь ломали о колено.
Колька положил его на ящик, рядом с Валей.
Валя посмотрела на сухарь, потом на него.
— Это чего?
— Долг.
— Какой ещё долг? — Валя нахмурилась. — Я тебе сухарь кинула под Вязьмой. То был долг. А на Дону мы его съели. Пополам.
— Ты свою съела, — сказал Колька. — А я свою нет.
— Почему?
Колька подумал, как сказать. Объяснять он всегда умел плохо, особенно ей.
— Ждал, где отдать, — сказал он наконец. — Вот. Тут. Где начали.
Валя сидела на ящике и смотрела на полсухаря долго, столько, сколько нужно, чтобы мимо прошла одна подвода и Нюра, высунувшись из землянки, успела понять, что туда лучше не смотреть, и спрятаться обратно. Потом взяла сухарь, подержала на ладони, как держала на Дону колышек из Дуськиной бочки, и спрятала в карман гимнастёрки, в тот, где лежала Стёпкина коробка с мелом, и застегнула пуговицу.
— Дурак, — сказала она.
— Знаю.
— Теперь всё у меня, — сказала Валя и положила ладонь на карман. — И мел, и сухарь. И Петька у тебя. Вот и посчитайся теперь со мной, как Лукич.
Колька застегнул свой карман. Карман был пустой и лёгкий, и он чувствовал эту лёгкость так же, как в августе в Сорокине, когда отдал Паше фотографию. Только тогда карман стал легче, а ехать стало тяжелее. А сейчас было легко и то, и другое.
С востока, от Кардымова, вышла колонна, и Валя встала с ящика.
— Езжай, Бирюков, — сказала она. — Лукич тебя за резиной послал, а ты без резины. Скажешь, Валя не пустила. До выяснения.
Колька сел в Захара, развернулся на развилке и проехал мимо неё первым, раньше колонны. В зеркале он видел, как она подняла ему вслед жёлтый флажок, сначала на уровень плеча, по уставу, а потом выше, выше головы, на всю руку, и как из землянки снова высунулась Нюра и что-то ей сказала, наверное, про устав. Что ответила Валя, он не слышал, но знал и так.
Сама знаю.
В роте его ждали.
Это Колька понял сразу, как только Захар вышел из-за станционных развалин: у кухни стояли Лукич и Синицын, и Синицын держал в руке бумагу, а Лукич держал руки за спиной, и оба смотрели на дорогу. Рядом стоял на подножке студера Равиль, вытянув шею, а у Захарова пустого места сидели на бревне Стёпка с Петей и тоже смотрели.
— Резина где? — спросил Лукич, когда Колька вылез.
— Резины нет. Валя не пустила. До выяснения.
— Ну, тогда понятно, — сказал Лукич совершенно серьёзно и кивнул на Синицына. — А у нас тут, Батя, выяснилось. Читайте, товарищ техник-лейтенант. Вслух. У вас выходит лучше.
Синицын покраснел, но прочитал вслух, ровным голосом, как читают на построении. Отдельную автомобильную роту выводили из подчинения фронта и передавали Центральному фронту, в распоряжение танкового корпуса, для подвоза горючего и перевозки мотопехоты. Марш на юг через Рославль и Брянск в район сосредоточения, начало завтра в шесть ноль-ноль. А внизу, после всех подписей, другим почерком, торопливым и размашистым, была приписка, и её Синицын прочитал отдельно, после паузы:
— «В составе роты обязательно сержант Бирюков Н. А. с автомашиной ЗИС-5 „Захар“. По личной просьбе полковника Рудакова».
На поляне стало тихо.
— В приказе, — сказал Синицын, глядя в бумагу, — так и написано. В кавычках. «Захар».
— Полковник, — сказал Колька.
— Полковник, — подтвердил Лукич. — Растёт народ. Один в полковники, другой в сержанты, а шлем всё у артистки. — Он помолчал. — Только вот что, товарищ техник-лейтенант. У нас с вами тут неувязка.
— Какая?
— Автомашины ЗИС-5 «Захар» у нас в роте нет, — сказал Лукич и развёл руками. — Не числится. У нас есть запчасть. Большая. На шести цилиндрах. По акту майора Гвоздева. А запчасть, товарищ техник-лейтенант, в распоряжение танкового корпуса не передаётся. Запчасть лежит на складе.
Синицын смотрел на Лукича, и было видно, как он понимает, что Лукич прав, и не понимает, что с этим делать.
Лукич не стал его мучить. Он расстегнул две пуговицы на гимнастёрке, сунул руку за пазуху, туда, где у него лежала можайская пуговица, и достал сложенный вчетверо акт, тёплый, протёртый на сгибах. Потом полез в свой студер, в кабину, и вернулся с ротной папкой, той самой, картонной, с тесёмками, где лежали все бумаги роты с