Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

29 января 1995 года, 10:55 мск.Околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Оказавшись у меня в апартаментах, генерал Рохлин первым делом осмотрелся по сторонам, увидел на стене имперский герб с надписями на двух языках, и застыл в изумлении.

— Как я понимаю, — через некоторое время произнес он, — на самом деле вас зовут Сергей Сергеевич Сергеев?

— С вашего позволения, не Сергеев, а Серегин, — ответил я, — а в остальном все верно.

— Так зачем нужна была та мистификация с Сергием из рода Сергиев? — хмыкнул генерал.

— Так уж получилось, — вздохнул я, — что в результате деятельности последних советских генсеков, от бесноватого Никитки до меченого иуды месье Горбачева, все иностранное в нашей с вами родной стране поделалось синонимом качества и надежности, а все отечественное расценивалось как отсталость, халтура и брак. Обнаружив перед собой соотечественника, вы бы еще долго упрямились и упирались, ожидая увидеть в моих владениях потемкинские деревни из тряпок, фанеры и палок. Собственно, это не вина наших людей, а беда. Пока не будет восстановлено доверие ко всему отечественному, порядка в России не будет.

— Пока в России не будет порядка, восстановить доверие к отечественному будет невозможно, — рубанул генерал.

— Скажем так, это встречный процесс, — возразил я. — Восстановление порядка должно идти параллельно с возвращением доверия граждан к своему государству и всему, что производится на его территории. Ведь порядок — это лишь в самой малой степени какие-то жесткие полицейские меры, в основном это добровольное подчинение большинства людей законам, написанным в их же интересах. Жесткими запретами можно лишь очертить края политического бассейна, выплывать за которые опасно и вредно, а в случае, если они начнут сковывать повседневную жизнь, это не вызовет в гражданах ничего, кроме чувства протеста.

— Не знаю, возможно, вы и правы, — с сомнением произнес Рохлин, — чувствуется в ваших правах определенный опыт…

— Дорогой папочка, — встряла в наш разговор Лилия, — вы, мужчины, можете дискутировать тут хоть до посинения, а я беру госпожу Тамару и сына ее Игоря и отправляюсь в Тридесятое царство. Болезнь у мальчика тяжелая и крайне запущенная, но, как говорят некоторые наши общие знакомые, нет таких трудностей, которые не могли бы преодолеть настоящие большевики. Сначала консилиум, потом лечить, лечить и еще раз лечить, что мы делать любим и умеем. Ну я пошла…

Хлоп! — и все трое исчезли.

Генерал с чувством некоторого обалдения посмотрел на пустое место, где только что стояли его жена и сын, и спросил:

— А кто она такая, эта госпожа Лилия, за исключением того, что она ваша приемная дочь? Ни за что не поверю, что это на самом деле маленькая девочка, какой она хочет казаться перед несведущими людьми.

— На самом деле, — сказал я, — Лилия — это олимпийская богиня, дочь Афродиты-Венеры, у нас не известная, потому что ей всего-то тысяча лет. От рождения ей было предназначено стать смотрительницей первых подростковых любовей, чтобы молодые дураки и дурочки из-за этого мимолетного чувства не топились в омутах, не вешались, не пили яд и не устраивали смертельных поединков. Сама она любит повторять, что трагедия Ромео и Джульетты — ее недоработка. Однако настоящий талант у моей приемной дочери оказался к медицине, но на Истинном Олимпе Асклепий и его семейка постоянно пеняли Лилии за нарушение их семейной монополии. Они, значит, лечили своих клиентов плохо и дорого, чтобы те приходили к ним еще и еще, а моя приемная дочь целила хорошо, потому что не хотела два раза видеть одного и того же пациента по одному и тому же поводу, и при этом вообще бесплатно. Истинная богиня, что с нее возьмешь.

— Знакомая картина, — хмыкнул генерал и спросил: — Но только еcли Лилия истинная богиня, тогда что насчет Асклепия?

— Это мещанин, своим искусством достигший божественности, но так и не оставивший прежних привычек, — ответил я. — Талант и подлость натуры, бывает, сочетаются довольно неплохо. Впрочем, талант к подлости еще хуже. Там у вас таких превеликое множество, и все они на виду.

— Бывали в наших краях? — спросил Рохлин.

— Больше того, — хмыкнул я. — Я у вас жил все тридцать пять лет своей первой жизни, с восемьдесят первого по две тысячи шестнадцатый. Там моя родина, и любого, кто хотя бы попробует причинить ей зло, я тут же выверну наизнанку — хоть с помощью своих армий, хоть собственными руками.

— Первой жизни? — удивился генерал. — А сейчас у вас что, вторая жизнь?

— Угу, Лев Яковлевич, — буркнул я, — вторая. Первая закончилась, когда капитан сил специального назначения Главного разведывательного управления генерального штаба вместе со своей группой из восьми бойцов-контрактников и священника-инквизитора в ходе выполнения очень необычного и опасного задания командования загремел в другой мир, как тогда казалось, без права возвращения. Нашей задачей было настигнуть и уничтожить руководящую головку сатанинской секты, за которой тянулся длинный и кровавый шлейф самых тяжких преступлений. При этом до нас о них обломали зубы смежники из других силовых ведомств, и тогда мне сказали: «Если не ты, Серегин, то кто же?». Приказы в армии не обсуждают, а выполняют, поэтому мы все сделали так, будто охотились за каким-то бородатым отморозком с еще афганским бэкграундом. Банду мы расколошматили, не понеся потерь, ибо вояки из сектантов были откровенно никакие, и даже почти догнали их лидера, но тут выяснилось, что это уже не человек, а самая настоящая нечистая тварь. Спасая свою шкуру, или что там есть у подобных перерожденцев, это существо, достигнув подходящего места, катапультировалось в другой мир, где обитало родственное ему порождение Сатаны, и по неопытности прихватило с собой свою погибель — то есть мою группу и еще нескольких гражданских, случайно оказавшихся в шаговой доступности. Отец Александр, наш инквизитор, прибил порождение зла уже по ту сторону границы между мирами, и с этого момента у всех у нас началась вторая жизнь, потому что возврата в прежнюю уже не было.

— Да, — задумчиво произнес Рохлин, — хоть история и невероятная, но раз уж я стою здесь перед вами, вполне правдоподобная. Бывает в нашем военном деле так,