Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

На одну бровь у меня ушло столько возни, что я весь взмок. Через пару дней шов, скорее всего, покраснеет, потому что в лохматых волокнах грязь держится.

С одним Фролом я еще управился. А если привезут десяток порубленных разом, как после ельника? Тогда я провожусь до утра, и половина швов загноится. Вощеная пенька не годилась. Надо было искать что-то другое.

Фрол уже сидел у печи и хлебал кипяток из своей берестяной кружки. Захар ушел к больным, Гришка понес ведро к новой проруби. Кажется, на сегодня все обошлось.

Я только успел вытереть руки, как вдруг ворота распахнулись настежь. В сарай влетел запыхавшийся Кузьма, без шапки, с красным от бега лицом.

— Васька, караул! Надо срочно Прохора спасать!

Я бросил тряпку на лавку и шагнул навстречу Кузьме. Понимал, что ради Прохора он вот ни разу просить просто так не станет.

— Что с Прохором, Кузьма? Ранили его, что ли?

— Какое там ранили! — Кузьма привалился к створке и никак не мог отдышаться. — Пьяный он, Васька, в дым. Лежит у плетня на огородах, прямо за вашим сараем.

Я вскинул бровь.

— Иду я к тебе, гляжу, а от проруби Митрофановы с ведрами, — зачастил Кузьма. — А Прохор перед ними шатается, шапку где-то потерял и песни орет. Они ржут, пальцами в него тычут. Потом один говорит: «Сейчас своих приведем, пусть все поглядят, каков у немца подлекарь». Ведра бросили и бегом к своему сараю.

— А Иван Федорович где?

— В городе, с утра к начальству ушел. Да хоть бы и тут был! — Кузьма махнул рукой. — Он Прохора за такое со двора сгонит, а Фогелю только того и надо. Дай ему повод, и он на всех отыграется, а на нашем Иване Федоровиче — в первую голову.

Я не сразу ответил Кузьме. До сих пор мне не было особого дела до того, где Прохор пьет. Выпивал он и раньше. Заодно ходил за мной по пятам и высматривал, где я оступлюсь.

Только теперь все было иначе. Поймают Прохора пьяным люди Митрофана, и Фогель такого случая не упустит. Скажет, что у Келлера подлекарь пьянствует у всех на глазах, и ударит это по немцу.

А следом достанется и Кузьме, и нашему сараю. Вчера в бане Келлер сам вызвался воевать с голландцем вместо нас. Подставить его под такой удар я не мог, хоть Прохор мне и не друг.

— Евсей, расстели-ка рогожу у полога, — сказал я. — Кузьма, пошли за ним.

— Это что ж, мы пьяницу у себя прятать станем? — Евсей прищурился.

— А куда ж его, на снегу бросить? Еще час пролежит, так и без Фогеля пропадет.

— Только пьяных нам тут и недоставало, — проворчал Евсей, но за рогожей все-таки пошел.

Прохор лежал на боку у самого плетня, щекой в снегу. Овчинный полушубок у него распахнулся, шапка валялась в стороне. Даже на морозе от него несло перегаром.

Я присел рядом и нащупал пульс на шее. Сердце билось ровно, а дышал Прохор шумно, с храпом. Руки у него были холодные, но пальцы еще гнулись.

— Голову ему держи набок, — сказал я Кузьме. — Если его вывернет, чтобы не захлебнулся.

Мы подхватили Прохора под мышки и подняли. Он открыл один глаз и долго, мутно разглядывал Кузьму.

— Что такое? — Прохор дернулся, но только повис у нас на руках. — Вы кто такие? Я вас не знаю, идите к черту!

— Ты, дружок, сперва дорогу покажи, авось и пойдем, — буркнул Кузьма и перехватил его поудобнее. — Только ногами перебирай, на руках тебя никто носить не станет.

Прохор что-то промычал и зашаркал валенками по снегу. Потом он уронил голову Кузьме на плечо. По дороге я подобрал его шапку.

В сарае Евсей уже расстелил рогожу у полога, рядом с Осипом. Мы положили Прохора на бок, лицом к стене. Евсей принес охапку свежей соломы, и мы укрыли его до плеч. Еще я накрыл ему голову краем рогожи. Среди наших бритых макушек нестриженые волосы бросились бы в глаза с порога.

Едва я сунул шапку под лавку, как с огородов донеслись голоса. Скоро они были уже рядом, и снег заскрипел у самых ворот.

Вошли четверо в тулупах, у двоих в руках еще были ведра. Вихрастого и щуплого я помнил еще по первому дню в лазарете. У щуплого левое ухо распухло и налилось синевой. Видно, это его утром у проруби угостил наш Фрол.

— Где ваш подлекарь? — с порога спросил щуплый.

Кузьма сложил руки на груди и загородил собой проход.

— Не знаем, не видели, мы ему не нянька.

— Может, за дровами ушел, — отозвался Евсей от печи, не оборачиваясь.

— Где видели, там и ищите, — добавил Кузьма.

— Видели его у вашего плетня! — Щуплый ткнул пальцем в сторону огородов. — Лежал там, лыка не вязал. В его сарае пусто, один мальчишка сидит. Куда вы его дели? Сам он уйти не мог, он и на ногах не стоял.

— Значит, мог, раз ушел, — пожал плечами Кузьма.

— А ну показывайте своего! — Вихрастый шагнул к Кузьме вплотную. — Знаем мы вас, Келлеровых. То вы у проруби в драку лезете, то посреди бела дня песни распеваете. Все с вами понятно, одного поля ягоды.

Похоже, утром у проруби они ничего не добились кулаками. Теперь им хотелось нагадить нам по-другому, и пьяный Прохор пришелся им очень кстати.

Щуплый повернулся ко мне.

— А ты чего молчишь, ученик? Ты ж тут вроде главный.

— Подлекарь мне не докладывается. Ему при больных сидеть не положено, на то служители есть.

Щуплый хмыкнул и шагнул за порог. Тут под соломой у полога раздался густой храп.

Евсей разом зашелся надсадным кашлем на весь сарай. Кашлял он долго и бил себя кулаком в грудь. Я даже поверил бы, не знай я, что Евсей здоров.

Щуплый покосился на кашляющего Евсея и остановился. Перед ним рядами лежали бритые больные, у стены стояли ведра.

— Раз уж пришли, так подсобите, — сказал я и подвинул к нему полное ведро. — Вынесите, а то у нас рук не хватает.

Щуплый отступил на шаг и оглянулся на своих. Таскать чужие ведра на глазах у своих ему было стыдно.

— Сам свое ведро таскай! — Щуплый плюнул под ноги. — Пошли, ребята. Все одно сыщем, никуда он не денется. А Фролу вашему скажите, что за ухо мы еще сочтемся.

— Ты ухо свое побереги, — отозвался Евсей между двумя приступами кашля. — А то и второе такое же станет.

Митрофановы ушли по