Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

* * *

Прохор проспал до середины дня. Солома у полога зашевелилась, когда я шел мимо с ведром чистой воды. Сперва из-под рогожи показалась рука, потом всклокоченная голова.

Прохор приподнялся на локте и огляделся. Вокруг него рядами лежали бритые люди, над котлом у печи поднимался пар. Он долго молчал, потом ощупал свою голову и нашел волосы на месте.

— Я что, умер? — хрипло спросил он, заметив меня.

— Все шансы у тебя на это были, — ответил я и присел рядом. — Только не в этот раз.

Я подал ему берестяную кружку с остывшей водой. Прохор пил жадно, и зубы стучали о край. Только напившись, он, кажется, разглядел, где лежит.

— Это ж гнилой сарай… — Он перевел глаза на меня. — Это ж ты меня к своим вшивым притащил? Совсем с дуба рухнул? Смерти моей хочешь?

— Хотел бы я твоей смерти, так там бы тебя и оставил. Нашли бы тебя подручные Фогеля, так прилетело бы, что сам бы смерти пожелал. Или замерз бы к чертям собачьим, и вспоминай, как звали.

— Не замерз бы, — проворчал Прохор. — Чай, не первый раз.

— В этом-то и беда, Прохор, что не первый.

— О чем ты?

— О том, что Митрофановы тебя вовсю искали. Даже к нам заходили, вчетвером.

— И ты что? — Прохор побелел так, что щетина на щеках проступила темнее.

— А я тебя от них укрыл. Мне еще не хватало, чтобы у Ивана Федоровича из-за тебя бед прибавилось.

Прохор опустил глаза, и я видел, как у него задергалась щека. Потом он вскинул голову, и лицо у него стало злое.

— Что, голубчик, рад небось? Батюшку Ивана Федоровича прикрыл! А Прохор, значит, пьяный в снегу валялся, а ты его подобрал, благодетель. Весь такой хороший. Теперь всю жизнь мне это поминать будешь?

— Делать мне больше нечего, поминать такую ерунду. — Я сунул ему ржаной сухарь, размоченный в кипятке. — На, ешь да меньше ворчи. Сил тебе еще понадобится.

— Не нужны мне твои сухари! — Прохор все-таки откусил и зло зажевал. — И подбирать меня никто не просил. Сам бы встал.

Я ничего не ответил. Прохор уперся рукой в солому и попробовал подняться. Его тут же повело вбок, и он сел обратно, хватаясь за столб.

— Встанешь сейчас, так на тропке и свалишься, прямо прихвостням Фогеля в руки.

Прохор насупился, но спорить не стал. Он отвернулся к стене, натянул на себя рогожу и скоро снова засопел.

Мы вернулись к работе, и день пошел своим чередом.

В сумерках прибежал Кузьма, с порога стряхивая снег с сапог.

— Вернулся немец, Васька. Сидит у себя в дальнем сарае, пишет. Про Прохора у нас никто не спрашивал, а спросят — скажу, что за холстом пошел.

Оставлять все как есть было не дело. Сам Прохор вряд ли одумается и рано или поздно попадется на очередном штофе. Да и немцу о таком следовало знать. Отвечать за своего подлекаря все равно ему.

— Тогда пора будить, — решил я. — Отведу его к Ивану Федоровичу.

— Так зачем? — Кузьма уставился на меня. — Иван Федорович же его по миру пустит! Я ж его для того и прятал, чтоб немец не прознал.

— Уж лучше Иван Федорович, чем Фогель. Келлер хотя бы рассудит по справедливости, а что выкинет голландец, поди угадай. Митрофановы теперь его стеречь будут, и в другой раз тебя рядом не окажется.

Кузьма почесал затылок и вздохнул.

— Оно, может, и так. Только Прохор тебе за это спасибо не скажет.

— Мне его спасибо ни к чему.

Я растолкал Прохора. Он отмахнулся, не открывая глаз.

— Оставь меня, голубчик, я в печали.

— Вставай, Прохор, идем.

— Куда это еще? — Он приоткрыл один глаз.

— На доклад к немцу.

— Никуда я не пойду. Просплюсь, тогда уж и доложимся.

— Нет, дружок. Либо идем сейчас вместе, либо я пойду один, и тогда уж пеняй на себя.

Прохор долго смотрел на меня исподлобья и недовольно сопел. Я достал из-под лавки его шапку, и он нехотя поднялся.

До участка Келлера мы шли огородами, в обход чужих сараев. Под ногами хрустел мерзлый снег, кое-где горели костры. Прохор дважды оступался, и я ловил его за локоть, чтобы не упал. Всякий раз он сердито выдергивал руку.

Келлер сидел в углу дальнего сарая, отгороженном от больных рогожей. Там у него стоял стол из досок на козлах. На столе догорала сальная свеча. Кафтан на плечах у Келлера еще не просох от снега. Он поднял голову, увидел нас и отложил перо.

Я рассказал, где нашли Прохора, кто его видел и куда мы его спрятали. Прохор стоял рядом и мял шапку.

Келлер выслушал молча, затем встал, подошел к Прохору вплотную и потянул носом воздух.

— Доннерветтер, — сказал он вполголоса, и Прохор от этого голоса втянул голову в плечи. — Который это уже раз, герр Лобанов? Я ведь даже ключ у вас забрал. Так вы и без ключа отыскали, где надраться?

— Батюшка Иван Федорович, бес попутал… — Прохор прижал шапку к груди. — Да и всего-то один раз, с холоду. Озяб я, вот и пригубил.

— Вы знаете не хуже меня, что это далеко не первый раз. И пригубили вы не с холоду. — Келлер не повысил голоса. — Вы понимаете, что было бы, если бы вас привели к Хендрику? Он сказал бы, что у Келлера подлекарь пьет, а ученик его прячет. И был бы прав.

Прохор открыл было рот, но ничего не сказал.

— Слушайте меня, герр Лобанов. Либо вы бросаете пить совсем, ни капли, и тогда вам помогут. Либо завтра же я отпишу в приказную палатку, и вы уходите из лазарета в строй.

— В строй? — Прохор даже шапку выронил. — Помилуйте, батюшка, да какой из меня солдат в мои-то годы?

— Годов в строю не спрашивают. Выбирайте.

Прохор нагнулся за шапкой и долго ее отряхивал. Келлер ждал.

— Брошу, батюшка, — глухо выдавил Прохор, не поднимая глаз. — Только кто ж мне поможет-то?

Келлер ничего не ответил. Он только повернулся ко мне и вопросительно поднял брови.

Отказаться очень хотелось. Утром я прятал под соломой человека, который меня терпеть не мог. Теперь мне предлагали его еще и выхаживать. Но Келлер ради нас уже воевал с Фогелем, и отказать ему я не мог.

— Позволите, он у меня в сарае побудет, Иван Федорович? — спросил я. — Работы там на