Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Аксинья закусила губу. Глаза у нее покраснели и налились слезами, но она молчала. Молоденькая девка за ее спиной тихо всхлипнула, а за ней и другие.

Отдавать прачек Фогелю я не собирался, но и лезть на рожон было нельзя. Пусть уж лучше его гнев достанется мне. Я шагнул вперед и встал между ним и Аксиньей.

— Позвольте спросить, господин Фогель. Выходит, русских солдат теперь грязным бельем перевязывать? Неужто так в Европах учат?

Фогель медленно повернулся ко мне. Лицо у него пошло красными пятнами, но голос остался ровным и холодным.

— Ты? — Он смерил меня взглядом. — С каких это пор служка учит штаб-лекаря?

— Куда мне учить, господин Фогель. Я человек темный. — Я развел руками. — Только любопытно, что сказало бы армейское начальство, коли б узнало. Голландец, хоть и званый, а так о русском солдате печется. Да не об одном, а о целой сотне разом.

Фогель сузил глаза. Я выдержал его взгляд.

— Неужто один ученый лекарь дороже сотни тех, кто за государя кровь проливал?

Фогель усмехнулся и открыл рот, но ответить не успел.

— Что тут происходит, Хендрик? — раздалось от двери. — Что за шум?

В дверях стоял Келлер, весь в снегу. Видно, он только что вернулся из города. Он обвел взглядом баню, плачущих девок и Фогеля с тростью.

Фогель обернулся, и на губах у него снова появилась любезная улыбка.

— А, Иоганн. Совсем ты за своим участком не следишь. Погляди, что творится. Белье гнилых стирают рядом с чистым, никакого порядка. — Он кивнул на меня тростью. — А ученик твой на штаб-лекаря нос задирает. Видно, чину ты его не учил. Или прошлая история тебя так ничему и не научила?

Келлер побледнел и шагнул к Фогелю.

— Ты на своем участке командуешь, Хендрик, а я на своем. Баня эта на моем. — Он говорил тихо, почти не разжимая губ. — И как ведут себя мои ученики, судить мне, и никому больше.

— Ну да, конечно, дорогой, конечно. — Фогель неторопливо поправил перчатку. — Только смотри, больно наглый у тебя подчиненный. Как бы он тебе новых недоброжелателей не нажил. Тебе и тех, что есть, хватает.

Он свистнул борзой и вышел. Трость его еще долго стучала по тропке.

В бане стало тихо, только булькал котел. Келлер стряхнул снег с плеч.

— Не лезьте вы на голландца, дураки, — сказал он устало. — Прошу тебя, Вассили. У него и злобы, и власти хватит, чтобы жизнь вам всем испортить. Даже мне с ним не сладить.

— Простите, Иван Федорович. Только тут он черту перешел.

Келлер посмотрел на Аксинью, у которой все еще блестели глаза. Потом на девок, что жались у котлов и утирали носы рукавами. Лицо у него чуть смягчилось.

— Будет вам, будет, — сказал он прачкам. — Стирайте, раз начали. Щелок я на свой участок спишу. — Он повернулся ко мне и заговорил тише. — Может, он и правда перегнул, Вассили. Я постараюсь, чтобы дальше он вас не давил. Пусть уж лучше со мной воюет.

Келлер ушел. Девки снова взялись за палки, и над котлом опять повалил пар.

Аксинья утерла глаза краем передника и подошла ко мне.

— Спасибо, что заступился, Васька. Только ты с ним поосторожнее.

— Да пустое, Аксинья. Сущая мелочь.

— Нет, не мелочь, — серьезно сказала она. — Порывшись в кармане передника, Аксинья вложила мне в руку восковой огарок. — На вот. Нашли твой воск, нитку свою натирать.

— Спасибо, Аксинья, выручила.

Огарок был еще теплый. Я сжал его в кулаке и пошел к своему сараю.

* * *

На другой день Захар с Гришкой привели от проруби Фрола. Левая бровь у него была рассечена, и кровь заливала глаз.

— Шей, Василий, — сказал Захар. — Рассадил он себе бровь.

Я усадил Фрола на чурбак у печи и промыл рану теплой соленой водой. Бровь была рассечена наискось, и края широко разошлись. Без шва такая рана заживала бы долго и с толстым рубцом.

— Где это ты так?

Фрол угрюмо молчал. Зато Гришка так и рвался рассказать.

— На тропке у дальней проруби, Василий! С Митрофановыми подрались! — выпалил он. — Они, видать, еще утром приметили, что мы воду выше по течению берем, ну и поперлись следом за нами с ведрами. Мы подходим, а они уже там стоят, дорогу перегородили и зубы скалят. Скоро, говорят, все равно сгниете со своей чистой водицей, как ваши больные. Прислали, говорят, вам в начальники сопляка безусого, который сам ничего не смыслит.

— Да еще обрились все, как монахи, — мрачно добавил Захар. — Это они тоже припомнили.

— А один еще сказал, что у нас, видать, и внизу все отсохло. Раз, мол, в монахи подались. — Гришка покраснел. — Тут Фрол ему в ухо и дал.

— Ну и повалились мы, — буркнул Фрол. — А у проруби лед бугром намерз, я об него бровью и приложился.

— За сарай, значит, вступился?

— А чего они про наш сарай… — Фрол насупился. — Пущай про свой лучше брешут.

— Вступился ты, а шить теперь мне.

Фрол хотел усмехнуться и тут же поморщился от боли.

Я достал из сумки кривую иглу Аксиньи и моток суровой нитки. Отрезал кусок и взялся за огарок. Натирать пришлось долго. Воск был старый, крошился и ложился комками. Из нитки все равно торчали лохматые волокна.

Нормальная шовная нить должна быть тонкой и гладкой. Эта пенька была толстой и шершавой даже под воском. Но другой у меня не было.

— Гришка, держи ему голову. Крепче держи.

Гришка обхватил Фрола за бритую голову обеими руками.

— Терпи, Фрол. Смотри на меня, а не на иглу.

Первый стежок дался тяжело. Нитка шла туго и тянула за собой края раны. Фрол зашипел сквозь зубы и вцепился в край чурбака.

— Ох ты ж… Бога в душу…

— Еще три. Потерпи.

Ко второму стежку нитка снова распушилась, и воск с нее облез. Я натер ее заново. На третьем стежке пенька задрала край кожи, и из него опять пошла кровь. Я прижал рану тряпицей и подождал.

Четвертый стежок лег ровнее. Я завязал узел и отрезал концы. Потом промыл шов соленой водой. Сверху наложил сложенный холст и обвязал Фролу голову.

— Ну вот. Ходи теперь со швом и в драку больше не лезь.

— Да я что… — Фрол осторожно потрогал повязку. — Я ж не сам начал.

Я сел на лавку и стал оттирать руки золой. Пальцы липли от воска, а огарок за один шов стал