Воин Разлома - Ян Ли
Твою же ж мать. С самой покупки хотел заменить этот конченый будильник, да все никак руки не доходили.
Я открыл глаза и увидел гипсовый потолок с трещиной над люстрой. Знакомый такой потолок. Серое утро за шторой, батарея жарит от души — таки включили отопление, но вылезать из-под одеяла нет никакого желания. Но телефон на тумбочке надрывается, зараза.
Приснится же такая хрень, а. Разломы, твари, бароны какие-то… Надо завязывать всякую дичь читать перед сном. Лучше порнушку посмотреть— глядишь, чего поинтереснее приснится. Протянул руку смахнуть будильник. Пальцы скребли по экрану, но чего-то не получалось. Странный экран, шершавый какой-то, холодный, как… как камень.
[Попытка блокировки… неудачно.]
Прямо поперек потолка. Яндекс, определенно, слишком далеко зашел со своей рекламой.
Я смотрел на нее долго, очень долго. Возможно, потому что все понял, но очень не хотел понимать и принимать. Пальцы уже сами по себе скребли камень, постепенно вытаскивая меня из такой родной и желанной иллюзии.
Очнулся я от ощущения, что мне сыро и некомфортно. В третий раз за эту жизнь — и в первый раз этому обрадовался. Ну, как обрадовался… выть хотелось, если честно.
Лежал я лицом вниз, головой к спуску, как и все здесь. Камень под щекой был мокрый от того, что натекло из носа, ребра выли, во рту стоял вкус крови и желчи, фирменный коктейль этого мира. Ну, живой, получается. А что-то дергалось, рядом, у самого лица. Я скосил глаза.
Пальцы. Правой руки, вытянутой вперед.
Мои. Будильник выключали. Какие молодцы.
Вокруг было много чего интересного. Например, ноги. Сапоги, обмотки, голые кости — мертвецы стояли надо мной и ничего не делали, потому что я был свой. Лежит, не отсвечивает, дышит как положено — чего его трогать. Вдох. Раз-два-три-четыре-пять-шесть. Сердце билось в такт с неведомые и током силы Разлома, а я понимал, что хватит меня еще цикла на три. Затем я уже могу не захотеть выйти из этого ритма, просто не посчитаю нужным… точно не посчитаю.
Рывок'… вариант, но сейчас он меня если и не убьёт, то покалечит точно. Я прикусил язык, до крови, боль была, но какая-то чужая, как радио у соседей, вроде и слышно, а не мешает. Семью восемь — сорок пять… славься, отечество… вкус корицы…
Я наконец сложил два и два. Я, может, и не самый умный, но и не дурак, просто доходит не всегда вовремя. Оно знало ровно столько, сколько знал я — каждый мой фокус, каждую заготовку, каждую хитрую мысль, причем раньше, чем я успевал ее додумать. Переиграть того, кто смотрит в твои карты, нельзя — можно только зайти с карты, которой ты и сам еще не видел.
А такая у меня была. Ровно одна.
«Одно, если порезали. Второе, если совсем плохо. Не перепутай». Что туда налито, Кривой не сказал, а я не спросил — устал, наверное, или решил, что успею потом. Я понятия не имел, что делает вторая склянка. Лечит? Бодрит? Добивает, чтоб не мучился? А раз этого не знал я… Умный, все же Кривой. Хоть и пидарас, понятное дело — но это дело житейское.
Левая рука, с наконечником, была придавлена мной же, так что к сумке потянулся правой. По сантиметру, по миллиметру даже, непрерывно забивая мысли белым шумом. Склянки лежали рядом, на ощупь совершенно одинаковые. «Не перепутай», ага. Смешно. В смысле, нихрена не смешно. Я вытащил ту, что слева, выдернул пробку зубами и вылил в себя не думая. Думать было нельзя, и в кои-то веки дело было не в драгоценных долях секунды: задумайся я, какую беру, об этом узнали бы двое.
Ну, угадал… наверное. Перепутал бы — тоже, в принципе, узнал бы.
Сначала был только вкус, будто лизнул батарейку, которую перед этим макнули в скипидар. А потом мне в виски, в оба сразу, воткнули оголенный провод. Райд зе лайтинг, самый что ни на есть.
Сердце перестало подчинятся чужому ритму — и не сказать, что это были приятные ощущения. Сто сорок, сто шестьдесят, сто хрен знает сколько — оно молотило так, что отдавало в зубы. Старому с его неторопливым циклом поймать этот ритм было так же просто, как дирижеру попасть в такт отбойному молотку. Боль исчезла. Вата вокруг сознания которую я и не замечал, сменилась сияющими в Чутье прутьями, окутавшими мою голову яркой и непроницаемой клеткой. Мир стал резкий, яркий и очень простой. Красная таблетка, блин, только выдал мне ее вместо Морфеуса беззубый хрыч, и я даже думать не хотел, во что мне эта прелесть встанет через час.
До «через час», впрочем, еще надо было дожить, потому что закончилась и моя неинтересность для окружающих. Сапоги вокруг начали разворачиваться носками ко мне. Я встал. Топорик лежал там же, где я его выронил — подобрать его никто не удосужился, да даже отбросить подальше. Перестали уважать, получается.
Под конец той своей тренировки, когда мы с Кривым вдвоем изображали строй, Лысый разродился финальной мудростью: никого не жалеть. Ни тварей, ни соседа, ни себя. Ну, тварей я и так не жалел, соседей у меня тут не было, так что оставался только третий пункт.
«Переполнение». На весь резерв, вновь активировав Покров, разогнав до безумных значений Стойкость, но основное — в Удар.
[Предупреждение: превышение пропускной способности носителя.]
Ясно. Насрать.
Щитоносец встретил меня как по учебнику, даром что балансировал на одной ноге. Вскинул свою окованную деревяшку с умбоном, став чуть боком и опершись поясницей на копейщика, явно активировав какой-то навык. Щит я проломил вместе с рукой, которая его держала, и с кирасой за ней — навык навыком, а против лома нет приема, особенно когда в этот лом вкачано столько, что в глазах лопаются сосуды. Топорик на этом кончился — он был похуже прошлого, вот и разлетелся быстрее, посекши мне всю морду.
По уму, строй, какой собирали вокруг оного щита, лишившись ключевого звена должен был посыпаться. Хер там плавал, дыру закрыли раньше, чем кираса долетела до камней, неприятно быстро, куда как