Кинопольский волк - Александр Накул
Копи, за нами идёт свирепый хищник. Я биолог, я не могу не всматриваться. Во-первых, мне интересны его повадки. Во-вторых, я знаю, что он угрожает моей шкуре. Поэтому в каждый его шаг надо вглядываться, любоваться им и не упускать ни единого движения, ни единого вдоха. Потому что если мы не поймём его цели и повадки, он нас попросту разорвёт и слопает с луком.
Ответа не было, но он заметил, что из кустов на него смотрят любопытные чёрные глазки. Лакс подумал, что это вполне естественно. Он бы и сам был не против хорошенько разглядеть, как выглядит обнажённая Копи. В конце концов, для оборотня это естественно и он был уверен, что случай ещё представится. Но до этого случая надо было дожить. А для этого нужно было избавиться от тех, кто шёл по их следам, оставляя за собой только трупы.
Волченя казался себе в чём-то человеком науки. Таким же, как его мать, отгородившаяся от семейных дел и богатств на прибрежной биостанции, где самым дорогим предметом был пустой аквариум со встроенной вентиляцией, или как его дядя, дошедший в своих экспериментах до микстуры несмотря на огромные доходы из совсем другого источника. Ему казалось, что он уже много понимает.
Например, он догадался, как мать ухитрилась шестнадцать лет подряд прятать от него ликантропию. Лунная проблема связана с половым созреванием, а ведь у стареющих женщин как раз эти процессы начинают давать сбой. Он был поздним ребёнком и основательно встряхнул весь организм Анны Триколич — она немного помолодела и у неё снова началось. Именно этого, а вовсе не её страсти к науке испугался Константин Волченя, которого Лакс видел два раза в жизни и почти не запомнил. Сейчас наш герой считал, что ему с самого начала не было места в этой тёплой компании. Все три поколения Триколичей ценили точность и достоверность, перепроверяли экспериментально и старались думать своей головой. А он поверил на слово Анне Триколич, биологу средних лет без вредных привычек, думая, что она обычный человек. Разумеется, жить с оборотнем он не хотел. А Лакс тоже не хотел бы жить с отцом, который боится оборотней.
Он распутал всю эту цепочку между делом, словно сам по себе, и сейчас даже был немного удивлён, насколько ясней стали известные ему факты. И он надеялся, что задача поимки этого странного хищника, который пытается поймать их сам, тоже будет решена. Причём решит её он сам, и задолго до того, как этот неведомый до них доберётся.
Сейчас, когда оказалось, что оборотни существуют и даже могут быть биологами, Лакс не мог позволить себе умереть. Конечно, то, чем занимался его дед, Кинель, Апраксин и даже Бирюкевич было очень важным. Благодаря ним любой оборотень, который попадал в стаю, мог узнать, где его место в сложной иерархии Кинополя. Но было ещё место в природе, тот вопрос, которым задавались и Антон, и Анна Триколич, и даже тот преподаватель (Крапивник, кажется), про которого говорил Бирюкевич. Они исследовали человека, волка и того, кто оказался посередине, они наверняка пытались пробиться до самой сердцевины и понять, что за пружина запускает непонятный процесс ликантропии, которого у высших животных просто нет, как нет у них, к примеру, человеческой культуры и языка с абстрактными терминами. Может ли волк быть оборотнем, который превращается в человека с волчьей психикой? Видимо, нет. Для этого нужно что-то, что есть только у человека. Откуда оно появилось? Этот вопрос только казался абстрактным. Так или иначе, после тысячи вариантов, он всё равно приходил к нему. Ясно, что ликантропия — дитя человеческой эволюции, ясно, что она к чему-то приспособлена, но — к чему? Что это за приспособление? Используем ли мы его полностью? Или что-то упускаем?
Дядя едва ли это исследовал. Он был анатом, его интересовала физиология. Он едва ли поднимался выше животных рефлексов, ликантроп был для него не больше, чем усовершенствованной собакой Павлова. Но ведь рефлексами не исчерпывается поведение даже у крысы. Над рефлексами есть много других механизмов психики и, в частности, инстинкты — эти крохотные руководства, которые позволяют, к примеру, учиться. Лакс всю жизнь, как ему самому казалось, вёл себя как пусть немного странный, но человек. Однако даже перекинувшись в первый раз он достаточно хорошо владел волчьим телом, чтобы открыть зубами щеколду и уйти от погони. Как же переплетены эти инстинкты? Что в оборотне от человека? Что от волка? Что в человеке от оборотня?
Свою роль он видел уже ясно. Этология ликантропа вполне себе тянула на новое направление, в котором, ввиду того, что тема была засекречена, ни было ни связей между исследователями, ни открытых публикаций. А ведь в этом сейфе хранились немыслимые сокровища. И Лакс знал, что если он выживет, поступит в легендарный Кинопольский биологический и (об этом не хотелось думать, но придётся) приведёт в порядок лабораторию Антона Триколича, то изучение психологии ликантропа будет важнейшим его делом. И даже если результаты не будут годиться для публикации, можно будет организовать переписку, благо, электронная почта позволяет не тратиться на конверты и марки. Всё что надо — письмом. Как у Любищева.
А пока следовало пройти предварительный экзамен. Разобраться в этологии неведомого хищника, который хотел их съесть. И Волченя принимал его вызов. Настало время проверить, насколько хорошо он знает животных.
Но была у этих планов и небольшая проблема — Копи в них, разумеется, не поняла бы ничего. Поэтому Лакс решил говорить как можно более ласково и развёрнуто. Чтобы девочка почувствовала себя своей в его рассужданиях:
— Здесь обычной, житейской логики недостаточно. С той самой минуты, когда мы услышали мотоциклы, я только и делаю, что всматриваюсь. Пытаюсь различить, где у этого чудовища хвост, где грива, какие у него повадки, какая пища для него особенно лакомая. Хочу заглянуть ему прямо в морду, прямо в глаза. Двуногие хищники оставляют самые разные следы, поэтому тут ошибиться раз плюнуть, они запутывают их, как зайцы и сами забывают, где прошли. Поэтому чтобы разглядеть его, нужно вглядываться не только очень внимательно, но ещё очень долго. Реакции неоднозначны даже у домашних животных, а мы даже не знаем сейчас, к какому виду относится хищник, что крадётся за спиной. Но я не думаю, что всё безнадёжно. Я могу ошибиться и десять, и двадцать раз, но в конце концов — если меня не съедят — я найду его ясный след и пойму, что это за зверь, как Кювье восстанавливал скелет по одной-единственной косточке. Да, эта зверюга ещё не знает, с кем связалась. Когда я пойму зверя, его можно будет поймать и посадить на цепь — для науки. Раз зубастый, будет решётки грызть.