Кинопольский волк - Александр Накул

По здешнему обычаю они вошли через окно. Из комнат уже доносился аромат жареного мяса и фруктов, запечённых в фольге. Лакс осторожно задержал соломенноволосого и спросил шёпотом:

— Послушай, откуда он про дом культуры знает?

— Ходил туда. Не помню на что.

— Вы же вроде как здесь живёте.

— Иногда здесь, иногда в городе.

— Полнолуние не мешает?

— Чем оно помешает? На уроках всегда отоспишься.

— А ярость?

— Что ярость? Сейчас все бешеные!

— Подожди, если перекидывание не мешает жить, а ярость не пугает людей — зачем вас сюда прячут?

— Ну деревня… Слушай, ты с какой Луны к нам приехал?

— Из Оксиринска.

— Вроде бы тоже Россия… Каникулы же! Летние! Отдыхаем! Мы от родителей, родители от нас. Кто особенно бешеный, живёт здесь. Кто не особенно — в городе. Поэтому надо быть бешеным. И быть бешеным очень правильно. Кто бешеный — тот не злой. Вот, например, сёстры Лучевскиие совсем не бесятся. Поэтому они такие злые.

На накрытом столе уже поджидали в меру поджаренные, в меру подгоревшие окорочка, овощи, потемневшие с одной стороны, и откупоренные бутылки с портвейном.

— А где Лучевский?

— Бегает где-то. Ну и хорошо. Без него потише.

— А пить обязательно?

— Теперь обязательно. Этот псих вокруг лагеря ходит, значит, повыть нормально уже не получится. Поэтому маскируемся. Пьём, орём и перекидываемся. Знаешь, что бывает, если сперва выпить, а потом перекинуться? Весь хмель прямо в мозги даёт, словно кулаком, но только изнутри.

Лакс уселся за стол, посмотрел на блюдо с мясом (тарелок не предлагалось), взял себе сразу три куска, а потом ещё раз оглядел собравшихся. За исключением Альфа и соломенного, он по-прежнему никого здесь не знал, но его место уже определилось. В самом низу пирамиды, и одновременно возле Альфа — ведь вожаков всегда окружают ничтожества и случайные люди, без которых ему не выжить. Впрочем, Лакс и не стремился наверх, тем более, в такой компании. Он заранее считал себя лишним.

— Я не буду пить, — сказал он, когда Альф протянул ему бутылку.

Тот нахмурился.

— У тебя что — не праздник сегодня?

— Хочешь, можешь мне штрафную налить, — спокойно ответил Волченя, — Но в такую ночь я предпочитаю вас сторожить. Утром — пожалуйста. А пока нужен кто-то на вахте. У нас в городе убийства, а в заповеднике ходят сумасшедшие пастыри.

Альф развёл руками и поставил бутылку на стол.

— Возьмёшь, как захочется.

— Слушай, Лакс, — не выдержал соломенный, — чего ты к этим убийствам привязался? Тебе дело?

— Потому что за последние пару дней убили кучу народа. Отсюда вывод — вокруг нас бродит смерть. И она уже не с косой, а с пулемётом.

— Чушь! Не тебя убивают. Забей! Выпей! Не загаживай праздник! Звери не плачут, когда охотники на опушке.

— Нельзя. И охотники давно не на опушке.

— Тебе так важно знать как их зовут?

— Да.

— А зачем?

Лакс взял бутылку и посмотрел на свет.

— Потому что велика истина, и прекрасней всего!

— А говорят, что истина — она в вине, — осведомился ехидный голос.

— Я не про то, что пить не надо совсем, — Лакс поставил бутылку на место, — Я про то, что пить надо вовремя. Мы сейчас не просто в лесу, а на осадном положении. Пир бывает после битвы, а не перед или вместо. Если у вас есть знакомые викинги, можете у них поспрашивать.

Он поднялся.

— Ты куда?

— В туалет. Где он у вас?

— Мы, если честно, в окно.

— Нет, не надо. Я пока ещё человек.

Он задержался в дверях, чтобы увидеть начало трапезы. Взъерошенные, лохматые молодые оборотни совсем не казались страшными. Просто в меру неопрятная компания, которая выбралась в заброшенный дом поесть и попьянствовать. Не хватало только гитары с порванной струной и ещё пары девушек.

Он подумал, что люди переоценивают безумие. Нет норма — это не противовес, вокруг которого мотается маятник настроений. Скорее, норма — это дырка в житейской воронке. И даже молодой оборотень, если у него окончательно не сорвало крышу вместе с ушами, волей-неволей оказывается в «норме», пусть даже эта норма и заключена в том, что ты на всех бросаешься. Возле тебя остаются те, кто не против таких бросков, прочие отгораживаются от тебя стенами, рекой и лесом и в следующую секунду ты уже провалился.

Лакс осторожно спустился вниз и пошёл к реке. Прохлада обнимала его полуголое тело, словно огромная невесомая мантия. За спиной, словно последний вызов миру, зазвучала протяжная нота долгого, пока ещё человеческого воя. Ветер уносил его прочь и вой казался прощальной сиреной тонущего корабля.

В груди похолодело и захотелось ответить, но Лакс сдержался. У него была своя воронка и она несла его в совсем другую сторону. Он миновал беседку, похожую на разломанную деревянную клетку, вышел к воде и скинул кроссовки. Песок липнул к ногам, словно холодная манная каша.

Лакс стянул и штаны вместе с трусами, свернул их, как мог, и присыпал песком. Дождик продолжал моросить, но сейчас это значило для него не больше, чем отбитый уголок у крышки заварочного чайника. Поёжившись, он с опаской посмотрел на бегущую воду, а потом вдохнул поглубже, разбежался и перекинулся, ловко опустившись на четыре лапы.

Вой в домике продолжал нарастать, он словно пытался перебороть ветер и непогоду и заявить о себе миру. Но сосны, низкое небо и река оставались совершенно равнодушны.

Даже под шерстью было довольно прохладно, а в животе гулял ветер. В холле сейчас намного теплее, и есть чем согреться изнутри. А там, за стенами, был большой и холодный мир, где бродили беспощадные убийцы.

Лакс посмотрел на белые корпуса, фыркнул и побежал вдоль берега, почти не принюхиваясь. Оказавшись возле ворот (земля ещё пахла резиновыми сапогами Варфоломея) он проскользнул под створками и направил свой бег через лес. Сперва следовал колее, а потом, когда земля начала подниматься, свернул и побежал под откос, к берегу, через мокрые чёрные заросли, которые пахли дождём.