Нарвский нахал - Константин Градов

Глава 3

«Чужой причал»

Дуб, который Брагин велел свалить в грязь у своих ворот, за ночь не полегчал. Я нёс доску на плече вдоль брагинского плетня вниз, к реке, и плетень всё не кончался: свою землю Брагин огородил до самого обрыва. За мной шёл Федот с мешком клиньев, за Федотом двое Гаврилиных несли брус. Сыпала морось, глина под ногами чавкала, а в груди у меня сидел кашель, который я вынес из реки в понедельник и никак не мог ей вернуть.

Шёл четверг Страстной недели. Берег жил вполсилы, с оглядкой на праздник; таскали одни мы. До срока оставалось пять дней, и за эти дни лодье предстояло сделать то, чего от неё здесь не ждал никто: повести плечом, сойти с грунта и уйти. Первое я хотел увидеть сегодня.

За мысом, у самой воды, лежала полоса песка с галькой, ничья. Там ждал Осип. Я разыскал его накануне вечером, вскоре после того, как у Брагина лёг засов. За себя Осип взял по-божески, а за лодку торговался так, будто я собирался увезти её в Москву.

— Сложим тут, на отмели, — сказал я и сбросил доску.

— На приплёске, — поправил Осип, не вставая со скамьи. — Отмель — она в реке. А это берег, его вода лижет.

Он оттолкнулся, подгрёб к крайней свае брагинского причала и сделал на ней ножом зарубку у самой воды.

— Это зачем?

— Чтоб у реки не спрашивать, — сказал Осип. — Река соврёт. Свая — нет.

Людей Брагин пропускал по сходням, как и обещал. Всё остальное шло водой: доски, клинья, парусина, пакля, смола. Осип подвозил к речному борту, мы перекидывали с лодки через борт.

Гаврила начал с пробоины. Он лёг грудью на борт Осиповой лодки, закатал рукав и сунул руку в воду по плечо. Лицо у него сделалось такое, будто ему за шиворот вылили ковш. Пальцами он обошёл край дыры под водой, потом над водой, потом взял у Федота шило и пошёл им по доскам: колол, нажимал, слушал.

— Дыра — с руку, это Федот верно мерил, — сказал он наконец. — А верхняя доска треснула дальше. По волокну, к корме, ещё на ладонь. Глазом не видать, шило видит. Нижняя целая, сколько рука достаёт. Что под грузом — не скажу, пока не поднимем.

Он вынул руку, красную до плеча, и вытер о порты.

— Значит, пластырь и на трещину, с запасом, — сказал я.

— Значит. И заделку изнутри длиннее. Под трещину ей ещё одно ребро захватить надо.

Внутри лодьи вода стояла выше колена, чёрная, с ржавой плёнкой. В ней топтались Левка и двое парней, которых я нанял утром у перевоза: Тимофей сказал, что там стоят те, кого ещё никто не позвал. Левка был молодой, в шапке, сбитой на затылок, и когда улыбался, между передними зубами у него открывалась щель, в которую пролез бы гвоздь. Улыбался он часто, даже по колено в ледяной воде.

У причального борта Гаврилины уже поставили упоры — дубовые обрубки, упёртые в рёбра.

Свои концы я завёл раньше, чем кто-нибудь тронул железо. Новые толстые канаты от верёвочника легли от поперечных брусьев причального борта к верхушкам свай, у которых стояла лодья, — вокруг сваи и обратно к нам на борт. Вторые концы взяли Гаврилины: травить по моему слову и крепить. Старые привязи висели как висели. На них я не надеялся.

— Вот эту связку, — я тронул ногой прутья под водой, — к тому борту, к упорам. На ваге, перекатом. Волоком не тащить: днища под грузом никто не видел, и рвать его я не хочу. В воде стоять, пока пальцы гнутся. Перестали — к огню, без спросу. Отмороженный мне тут не работник.

— А крепить я сам? — спросил Левка.

— Сам. Сперва вплотную к упору, потом клин. Гляди.

Я взял у Гаврилиного парня два клина и показал: один навстречу другому, бьёшь верхний, нижний держит. Левка повторил. Первый клин у него выскочил и ушёл под воду, второй сел. Он ударил ещё, связка глухо стукнула о рёбра и встала.

Вторым пошёл ящик, тяжёлый, будто набитый камнями. Его притянули верёвкой к ребру. Пока парни возились, я вылез на речной борт и сделал ножом на обшивке зарубку — у самой воды, рядом с пробоиной.

Потом все остановились.

Если не поведёт, думать придётся заново, быстро и на глазах у Брагина, который сегодня, конечно, придёт посмотреть. Лодья могла сесть в ил плоско, всем днищем, и тогда её не повернёт никакое железо. Вода вокруг зарубки стояла гладкая, как налитая в миску.

— Трави помалу, — сказал я Гаврилиным.

Скрипнуло — длинно, низко, где-то под ногами, будто старик повернулся во сне на лавке. Канаты поползли по сваям. Зарубка выставила из воды мокрый край. Потом показалась вся. На палец, на два, на три.

— Стой! Крепи концы!

Гаврилины закрепили. Канаты на сваях натянулись и скрипнули, лодья упёрлась в них причальным боком и встала. Я подождал, глядя на зарубку. Зарубка не двигалась.

— Левка, всё! Железо больше не трогать. Как там?

— Стоит, Роман Матвеевич! — Левка шлёпнул ладонью по связке. — Ни один клин не вышел!

Гаврила стоял в лодье у пробоины. Он поглядел на зарубку, потом на меня и ничего не сказал. Вылез на щиты, взял у своего парня топор и пошёл к дубу тесать следующие упоры. Его никто не просил.

Следующую часть я в тот день трогать не дал. Пока лодья стояла на концах едва наклонясь, под ней ещё проходил шест; положи её на бок как следует — днище ляжет на песок, и под него уже ничего не просунешь.

Дорогу пластырю мы готовили с Осипом, с лодки. Осип держал лодку у речного борта, а я длинным шестом прочищал в песке под днищем узкую борозду поперёк лодьи, против переднего края пробоины, потом вторую — против заднего, с запасом на трещину. Песок был плотный, с тонким илом поверху; шест шёл туго, но шёл. Гаврила вытесал мне длинную тонкую жердь, и я прошёл ею каждую борозду от борта до