Коновал - Виктор Гросов

Гнедой оказался крепким мерином лет семи. При шаге он осторожнее ставил левую переднюю. Я попросил провести его по твердому месту, потом поднял копыто. Подошва горячее соседней, на нажатие в одном месте конь сразу отдернул ногу.

Старший конюх наблюдал рядом. Мужик опытный, седой, с руками, которыми можно было гвозди гнуть. Я показал место и сказал:

— Сегодня работы ему не давай. Расчистить осторожно, лишнего не срезать. Утром еще погляжу.

Он сам осмотрел копыто, согласился и распорядился, кому оставить мерина.

Я уже собирался уходить, когда появился Иван Иванович. Прошел вдоль стойл, остановился возле гнедого.

— Что с ним?

Я объяснил. Царевич выслушал и спросил старшего:

— Слышал?

— Слышал, государь царевич.

— Тогда смотри, как Сухой сказал. Остальное веди сам.

И пошел дальше.

Никого с должности ради меня не сняли. Конюшней по-прежнему распоряжались все те же. Вот только мое мнение воспринимали по-другому.

На обратном пути я свернул мимо монастырской кухни и услышал щенячий визг. За поленницей мальчишка лет десяти пытался вытащить из грязи серо-рыжего щенка.

— Да стой ты, зараза!

Щенок стоять как раз хотел. На левую переднюю не наступал и всякий раз, когда мальчишка тянул его за шиворот, еще громче пищал.

— Отпусти.

Парень увидел меня и сразу разжал руки.

— Сухой, он кусается.

Щенку было месяца три или четыре. Шерсть густая, грудь светлая, морда острая. Одно ухо уже стояло торчком, второе пока валилось набок. Хвост загибался к спине. Ни породой, ни особой красотой он похвастаться не мог, зато глаза у него работали зорко, меня изучил, мальчишку изучил, потом попытался отползти под поленницу.

— Чей?

— При кухне живет. Сука наша принесла. Остальных разобрали, а этого оставили.

— Отец кто?

Мальчишка пожал плечами.

— Говорят, охотничий пес какой-то крутился весной. А может, врут.

Я присел. Щенок оскалился для порядка и тут же перестал, когда я дал понюхать пальцы. А после короткого ворчания даже лапу позволил взять.

Причина быстро нашлась. Между подушечками застряла длинная тонкая щепка, уже успевшая войти глубже. Я вытащил ее кончиком ножа, промыл лапу водой из ковша и отпустил щенка.

Тот осторожно поставил ногу, прошел два шага, потом еще несколько. Хромота осталась, однако опираться он уже мог.

— День-два не гоняй его, — сказал я мальчишке. — И лапу грязью не забивай. Вода есть — промой вечером.

Парень посмотрел на щенка с уважением.

— А чего он тогда так орал?

— Щепку себе в палец вгонишь — тоже заорешь.

Мальчишка задумался и согласился.

Я пошел дальше. Шагов через двадцать услышал позади легкое шлепанье. Щенок тащился следом, прихрамывая с невозмутимым видом.

— Домой.

Он остановился. Я сделал еще несколько шагов. Щенок двинулся за мной. Пришлось вернуться и отнести его мальчишке.

— Держи своего больного.

— Он теперь твой.

— С какой радости?

— За тобой пошел.

— Это ничего не значит.

Щенок услышал мой голос и опять полез ко мне. Я поставил его возле кухни и ушел как можно быстрее.

После обеда я вышел во внешний двор. Я хотел проверить рыжую Елены Ивановны и заодно посмотреть, чем ее теперь кормят.

Кобыла встретила меня у яслей. Аппетит вернулся настолько, что она сразу полезла губами к рукаву. Живот работал нормально, новых приступов не было. Конюх рассказал, что после той ночи сено взяли из другой клади да и за водой теперь следят.

Я осмотрел рыжую, попросил пару кругов провести по двору и остался доволен. После всей этой суеты приятно было увидеть выздоравливающую лошадь.

— Сухой.

Аксинья шла со свертком в руках.

— Елена Ивановна велела передать.

— Что там?

— Сам посмотри.

В свертке оказалась чистая рубаха из плотного полотна. Простая, добротная. Моя старая действительно дошла до такого состояния, что еще одна стирка могла стать для нее последней.

— Госпоже спасибо передай.

— Передам.

Надеюсь, она сообщила мужу заранее, а то подставит и себя и меня. Под рубахой лежали шерстяные рукавицы.

Я поднял глаза.

Аксинья сразу сказала:

— Эти от меня. И губы не растягивай.

— И не собирался, — при этом невольно улыбаясь.

— Вот и хорошо. Руки у тебя постоянно мокрые, потрескались все, а ты ходишь, пока пальцы совсем не отвалятся. Рукавицы для этого дала, а не потому, что ты себе сейчас придумаешь.

Я примерил одну. Хорошо села.

— При моем нынешнем положении две рукавицы выглядят серьезным предложением.

Аксинья вспыхнула.

— Дурень.

Деланно обидевшись, она развернулась и ушла. И что-то мне подсказывало, что на ее лице была улыбка, но я бы не увидел бы этого никогда, так как слишком сильно залюбовался на ее стройную фигурку.

Я остался со свертком под мышкой. У ворот караульный уже не следил за каждым моим шагом, в конюшне царевича меня звали по делу, жена наследника прислала рубаху, а Аксинья зачем-то потратилась на рукавицы.

Для человека, которого совсем недавно держали под охраной, перемены выходили заметные.

Когда я вернулся к монастырской кухне, серо-рыжий щенок сидел у крыльца. Увидев меня, он поднялся, осторожно наступил на больную лапу и потрусил навстречу.

Я присел, осмотрел место, откуда вчера вытащил щепку. Покраснение осталось, припухлости почти не было.

— Жить будешь.

Щенок лизнул меня в подбородок.

За спиной засмеялся тот самый мальчишка с кухни.

— Забирай его, Сухой. Все равно за тобой таскается. На кухне он только под ногами вертится.

Я посмотрел на Серого. Одно ухо торчало как положено, второе упрямо лежало набок. Подросший хвост загибался к спине, на груди светлое пятно. Скорее всего, обычная дворовая помесь, только в морде и шерсти угадывалась какая-то охотничья собака.

— Много ест?

— Пока мало. Потом больше станет.

— Утешил.

Так у меня появился Серый.

Для начала я устроил ему место возле стены в своей комнате. Старую рогожу свернул вдвое, сверху кинул кусок ненужной ткани. С кормом договорился просто: на кухне обещали отдавать немного каши, если сам буду забирать. Я сразу запретил мальчишкам таскать щенку отходы от каждой трапезы. Судя по их лицам, они собирались кормить его ровно так, как собак кормят во все времена: кто чем поделился, то и съел.

Дрессировать Серого было рано, да и времени на долгие занятия у меня не находилось. Вот свое имя он схватывал. Перед кормежкой я звал его к себе и только после этого ставил миску. Через день он уже поворачивал голову на «Серый» даже