Коновал - Виктор Гросов

На службе Серого пришлось оставить во дворе. После первых песнопений мысли опять полезли совсем не туда, куда полагалось.

Я вспомнил Тереха. Тот еще при первом разговоре сказал, что в монастыре считают и корм, и приплод, и падеж. Мне хотелось понять, что именно они записывают и насколько подробно.

После службы я дождался, пока Евфимий отпустит нескольких людей, пришедших к нему с хозяйственными делами, и подошел сам.

— Отец игумен, дозволишь спросить?

— Спрашивай.

— Терех говорил, у вас книги ведут по скоту и корму.

Евфимий посмотрел с любопытством.

— Ведут.

— Показать можешь?

— Коновалу зачем книги?

— Хочу понять, глядишь что путное придумаю.

Он еще немного меня изучал, потом велел идти следом.

Мы прошли в небольшую комнату при келарской части. За столом сидел пожилой монах, перед ним лежали несколько книг. Евфимий объяснил, чего я хочу, и попросил принести записи по конюшне.

Мне положили перед носом три толстые книги.

Сначала пришлось разбираться с почерком. Потом стало проще.

И вот тут я выпал в осадок. Записывали все, что имело цену. Сколько овса приняли, сколько выдали, сколько сена заготовили, сколько коней держат, сколько жеребят получили, какие животные пали, когда ремонтировали упряжь, что пошло кузнецу. Отдельные записи тянулись по месяцам.

Я перелистнул несколько страниц назад.

— А этот конь отчего пал?

Монах заглянул через плечо.

— По зиме захворал. Два дня лежал, потом сдох.

— Где стоял?

— В конюшне.

— В какой части?

Он пожал плечами.

Я нашел другую запись.

— А вот жеребенок. Тут написано — пал весной. От какой кобылы?

— Это надо искать в другой книге.

Евфимий подошел ближе и заинтересованно спросил:

— Ты чего ищешь-то?

Я повернул книгу к нему.

— У вас хороший счет. Только одно с другим не связано.

— Объясни.

— Вот пал конь. Тут записали цену и потерю. А мне надобно знать, чем его кормили до хвори и где он стоял. Если через неделю заболеет соседний конь, можно посмотреть, не ели ли они одно сено.

Евфимий помолчал.

— Разумно. Допустим.

Я нашел еще две записи о молодняке.

— Здесь два жеребенка пали с разницей меньше месяца. Если знать матерей, возраст и где их держали, можно увидеть, повторяется ли что-нибудь. Может, кормили одинаково плохо. Может, в одном месте сырость. Может, просто совпало.

Монах за столом недовольно проговорил:

— Так на каждого коня еще полкниги писать придется.

— Вот этого как раз не надо. Иначе через месяц все возненавидят и книги, и меня. Достаточно нескольких вещей при хвори: где стоял, что ел, когда началось, чем кончилось.

Евфимий спросил:

— А кто это все помнить будет?

— Тот, кто при конях. Терех, старшие конюхи, молодые. Писцу можно передавать уже готовое.

— Люди и так делом заняты.

— Тогда начать с малого.

Я указал на одну из конюшен, записанную в книге.

— Возьми одну. Если там случится хворь, записывать чуть подробнее. Через месяц посмотрим, пригодилось ли хоть раз.

Евфимий сел напротив.

— Допустим, у троих коней спины сбило. Что тебе с твоих записей?

— Если всех седлал один человек, посмотрим его работу. Если у всех одно седло ходило, смотрим седло. Если после одного перехода у половины двора спины целы, а у другой половины сбиты, ищем разницу.

Он провел пальцем по строкам книги.

— А при падеже?

— Можно считать, сколько в коня уже вложили. Корм, работа, лечение. Дорогой жеребец, которого растили три года, и старый мерин — обе потери, только разные.

Евфимий усмехнулся.

— И до серебра добрался.

— А как же без него.

Кажется, он всерьез заинтересовался.

Спросил, что именно я хочу отмечать, кто будет передавать сведения, сколько времени это займет. Я специально воздержался от красивых обещаний. Никакой новой науки я ему не давал. Хотел всего лишь, чтобы можно было открыть старую запись и понять проблему.

Евфимий велел позвать Тереха.

Старый коновал пришел недовольный, потому что его оторвали от дела. Выслушал меня, потом посмотрел на игумена.

— Писать сам не стану.

— Ты и не будешь, — ответил Евфимий. — Говорить будешь.

— Кому?

— Молодого одного возьмешь. Который грамоте обучен.

Терех покосился на меня.

— Сухой все это придумал?

— Я только попросил добавить пару строк.

Он покачал головой и вздохнул. Я усмехнулся.

Евфимий решил начать с молодняка и одной конюшни. Терех должен был сообщать о хворях, смене корма, падеже и жереблении. Писец заносил это рядом с обычными расходами. Через несколько недель Евфимий собирался сам посмотреть, есть ли от новых пометок толк.

Когда мы вышли, Терех еще ворчал.

— Коня проще вылечить, чем книгу накормить.

— Книга же овса не просит.

— Погоди. Писец попросит.

Мы разошлись у двора.

Серый сидел возле моей двери. Увидев меня, поднялся и побежал навстречу почти без хромоты.

— Серый, ко мне.

Я погладил его по голове и только потом открыл дверь.

Через четыре дня приехал Богдан Яковлевич.

Я в это время был возле монастырской конюшни. Микита держал молодого мерина, а кузнечный подмастерье снимал с копыта старую подкову. Двое парней смотрели, как он ставит клещи и как придерживает ногу. Серый вертелся рядом, пока я не отправил его к стене. Щенок уселся на солому, сперва следил за нами, потом нашел ветку и занялся ею.

У ворот засуетились монастырские слуги: во двор въехало с десяток всадников. Богдан Яковлевич ехал первым. Пока слуги бежали принимать коней, я выпрямился.

Раз он явился сам, из Слободы наверняка что-то серьезное. А с учетом того, что пленный заговорщик так и не заговорил, то он явно вовремя. Интересно и то, что Иван Иванович уже несколько дней держал меня при своих конях. Караульные привыкли пропускать по его слову, Евфимий разрешил работать с записями.

Бельский спешился и отдал повод человеку из свиты. Он повернулся ко мне.

Я подошел и поклонился.

— Богдан Яковлевич.

— Вижу, при деле.

Он оглядел молодых конюхов и кузнечного подмастерья, затем задержал взгляд на Сером возле стены. По лицу ничего понять не удалось.

О он велел отвести туда, где можно говорить