Коновал - Виктор Гросов

Небольшую комнату дали при гостевых покоях. Бельский вошел первым, дождался, пока за нами закроют дверь, и достал из-за пазухи грамоту с печатью.

— Мне? — спросил я удивленно рассматривая красивый свернутый лист.

— Про тебя.

У меня аж сердце забилось быстрее.

Богдан Яковлевич положил грамоту на стол.

— Иван Иванович просил государя оставить тебя при своих конях. Заодно написал, что от тебя здесь польза есть. Евфимий тоже передал через людей, что ты в хозяйство лезешь с умом, дело знаешь.

Я невольно улыбнулся.

— Хоть что-то обо мне хорошее…

Бельский посмотрел искоса.

— Сначала прочитай.

Я развернул грамоту. Приказной почерк я все еще разбирал с трудом: буквы тесные, слова знакомые, а смысл некоторых оборотов доходил только со второго раза. Богдан Яковлевич подождал немного, потом забрал лист.

— Слушай.

Он прочитал медленно и без выражения. Арсения Сухого государь велел держать крепко и самовольно никуда не отпускать. При конском деле употреблять, где будет надобность. Те способы, которые окажутся полезны для государевых коней, велено перенимать и другим показывать. Молодых людей при конюшнях учить уходу за хворыми конями. Они должны уметь замечать хромоту и исполнять то, чему Сухой их научит.

На слове «полезны» я даже отвлекся. Государь признал, что моя работа чего-то стоит.

После поруба и подозрений, после всей грязи вокруг отравления царевича одно это уже не мало. Иван Васильевич мог считать меня странным или опасным. Мог подозревать, что я слишком много знаю, только пользу все-таки признал. Лестно, однако.

Бельский продолжал:

— «А как конское дело при нем устроят и люди тому делу навыкнут, Арсения Сухого прислать к Государю в Слободу под крепким береженьем, одного дорогою не оставлять».

Я поднял голову.

— Не понял.

Он повторил последнюю часть. Я внимательно слушал каждое слово.

— То есть людей велено учить всему, что пригодится?

— Да.

— Потом меня вернуть?

— Да.

— Под охраной?

— Это государь особо написал.

Я взял грамоту и перечитал нужные строки сам. Именно так и было написано.

Последнее время я рассчитывал беречь себя, Сухой должен был стать таким человеком, которого жалко потерять. Пусть подозревают, пусть держат караульного, лишь бы каждый раз, прежде чем кто-то велел меня убрать, Государь задумывался: кто тогда будет делать мою работу?

Иван Васильевич предусмотрел и это. Если один человек могёт что-то нужное, надо выучить еще пятерых.

Я положил грамоту обратно на стол.

— Знает Государь, как хозяйство вести.

— Ты только сейчас заметил?

— Раньше его хозяйственное чутье моей головы не касалось.

Бельский сел напротив.

— Не выдумывай. В грамоте ни суда, ни казни нет.

— Я вижу.

— Тогда чего лицо такое?

Я посмотрел на него.

— Мне велели выучить людей, которые справятся без меня. Будто избавиться хотят.

Бельский не усмехнулся.

— Так государь и рассуждает. Не должна государева служба на одном человеке держаться.

Да уж, с этим трудно спорить.

— Иван Иванович что сказал?

— Хотел оставить тебя при себе. Государь дозволил пока пользоваться твоим умением здесь. Дальше велено вернуть.

— А зачем вернуть?

— В грамоте не написано.

Что-то мутное. Явно Грозный что-то задумал. Зачем вообще обо мне целый указ написал?

— Может, государь еще дело тебе найдет или спрашивать станет. Захочет — при себе оставит. Откуда мне знать, что у него на уме?

Иван Васильевич уже однажды хотел понять, что за человек перед ним. Потом я вмешался в историю с его сыном и спас царевича от лекарств. Следом попал в еще одну ловушку вокруг Елены. Каждый раз Сухой оказывался не там.

Мы вышли во двор.

Микита все еще занимался мерином. Кузнечный подмастерье уже прибивал новую подкову, а один из молодых конюхов держал ногу так, как ему показывали. Второй ждал рядом.

Серый поднялся мне навстречу. Я указал на прежнее место, и он после недолгого раздумья снова сел.

Бельский кивнул в его сторону.

— Пса взял?

— Пристал возле кухни. Лапу поранил, теперь живет у меня.

Не знаю почему, но он как-то странно хмыкнул, будто вспомнил что-то. Может, прозвище опричников — псы государевы.

Богдан Яковлевич подошел к мерину.

— Этих чему учишь?

Я ответил:

— Микита давно помогает. Молодых приучаю смотреть ноги после дороги, замечать сбитые спины. Еще слежу, чтобы вовремя докладывали, если конь бросает корм. Терех показывает свое. С кузнецами тоже разбираемся, когда дело в подкове, а когда само копыто болит.

— Они уже что-нибудь могут?

— Простое — да. Дальше посмотрим, у кого голова лучше соображает.

Бельский повернулся ко мне.

— Значит, ты уже исполняешь государев приказ, хоть грамоту только сегодня получил.

Я не сразу понял, к чему он ведет. Он кивнул на Микиту и двух молодых.

— Вот они, Сухой, твоя смерть.

Я решил, что Богдан Яковлевич издевается, только говорил он совершенно спокойно.

— Не понял.

— Как научишь их обходиться без тебя, поедешь обратно к государю.

— Ты меня нарочно пугаешь.

— Пугаю. Может, глупостей меньше сделаешь.

Он подошел ближе и заговорил тише:

— Только приказ настоящий. Велено перенять полезное и людей выучить. Будут они все уметь — скажут, что дело устроено. Тогда я сам посажу тебя под караул и повезу обратно, если к тому времени государь другого не прикажет.

— А если учить медленно?

По его взгляду ответ был понятен еще до слов.

— Тогда спросят, зачем тебя кормят и держат при конюшне.

Замечательно устроился.

Я повернулся к молодым.

Микита как раз попросил одного из парней ощупать мерину ногу. Тот осторожно проводил ладонью по сухожилиям, потом сравнивал с другой ногой. Стоял правильно, чтобы конь при рывке не наступил ему на ступню.

— Сухой! — позвал Микита. — Глянь, верно смотрит?

Я подошел.

Парень повторил все еще раз. Ошибся только в одном месте: слишком сильно сдавил пальцами. Я поправил ему руку и показал, как удобнее. Потом велел еще раз сравнить обе ноги.

Со второго раза он сделал правильно.

Наутро после приезда Бельского о государевой грамоте уже судачили по всем дворам. И это было странно. То Бельский комнату требует для приватного разговора, то трезвонит всем о грамоте. Или он хотел посмотреть на мою реакцию, чтобы никто не отвлекал? Странный он.

В трапезной старый конюх, который обычно занимал одно и то же место у теплой стены и отодвигался только ради игумена, вдруг потеснился сам.

— Садись, Сухой. Здесь теплее.

Я