Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Вместо ответа Келлер молча поднялся из-за стола, откинул крышку своего большого дорожного сундука и развернул его ко мне. На деревянном дне лежали лишь аккуратно свернутые пустые холщовые мешочки.

— Пусто, Вассили, — глухо сказал немец. — Вся дивизионная аптека под ключом у Хендрика Фогеля. На мои рапорты он отвечает одно: обозы из Смоленска застряли в грязи, выдавать нечего. Врет безбожно — для его каменных палат и для господ офицеров у него есть все, а нас с тобой он решил взять измором.

— Но мы же в большом городе стоим, Иван Федорович! Неужели кроме сундуков Фогеля здесь травы достать негде?

Келлер тяжело опустился на скамью и потер воспаленные веки.

— Есть городские травники, зелейники, на Низком рынке, — неохотно ответил он. — Только половина из них — темные шарлатаны и рвачи: продадут тебе гнилую солому или ядовитый корень, и больной умрет у тебя на руках раньше утра. Да и по указам Аптекарского Приказа за покупку трав у таких торговцев тебя под суд подведут — Хендрик только такого повода и ждет.

— А городские аптекари? Те, что при магистрате или при монастырях?

— Завтра с утра сам пойду к ним в Верхний город, попробую купить за собственные ефимки, — вздохнул Келлер. — Хотя надежды мало: Фогель с городскими аптекарями давно дружбу водит, мог и там нам дорогу перейти.

Обратно к реке я возвращался в густых сумерках вдоль нашей новой канавы, где глухо журчала отведенная от барака вода. Расклад выходил паршивый: Фогель обложил нас со всех сторон: и казенную аптеку перекрыл, и к городским аптекарям лапу запустил, и со штофом провокацию устроил.

Как ни крути, а если Келлер завтра вернется из Верхнего города пустым, идти на поклон к местным травникам придется мне самому.

Была уже глухая ночь, когда у ворот сарая в жидкой грязи тяжело зачавкали копыта.

Тощая кляча тащила по глине волокушу из двух связанных березовых жердей — ни сани, ни телега по такой каше уже не шли. Сбоку шагали двое рослых санитаров из каменного дома и денщик Фогеля с жестяным фонарем в руке.

Поравнявшись с нашими воротами, подручные голландца без слов перевернули волокушу и вывалили прямо в грязь у крыльца завернутое в рогожу тело.

— Принимай пополнение, старший по сараю! — с кривой усмешкой крикнул денщик Фогеля, поднимая фонарь. — По распоряжению господина штаб-лекаря — еще один буйный горячечный в ваш счет!

Выскочивший на шум Евсей наклонился над свертком, откинул мокрую рогожу и отшатнулся:

— Да вы что ж творите, ироды⁈ Он же почти не дышит — покойника нам под ворота свалили, чтоб счет испортить!

Денщик даже головы не повернул — хлестнул лошадь и зашагал прочь в темноту. Служители за моей спиной суеверно закрестились.

— Фонарь ближе! — скомандовал я, опускаясь на колени прямо в холодную грязь рядом с телом.

Человек в рогоже был жив — более того, лицо его горело свекольным румянцем, он глухо хрипел и судорожно пытался ухватить пальцами воздух, словно отмахиваясь от невидимых птиц.

Вот только когда я приложил ладонь к его сухому, горячему, лбу и большим пальцем приподнял сомкнутое веко под лучом фонаря, всякая мысль о тифе мгновенно вылетела из моей головы.

На меня смотрел абсолютно черный глаз — зрачок расширился так чудовищно, что от радужной оболочки остался лишь узкий ободок. Никакая это была не горячка. Однако счет уже шел на минуты.

Я подсунул руки солдату под мышки и крикнул Евсею, чтобы брал за ноги.

— В сарай его несем, за полог, в самый дальний угол! Захар, свети нам, а потом тащи воду, теплую и холодную!

— Так горячечных же в другой половине кладем, Василий. — Евсей взялся за ноги и оглянулся на дорогу, куда ушел денщик. — Тебе ж сказали, буйный горячечный, его так и прислали.

— Сказать много чего могли. Да только этот не совсем горячечный. Тот же Осип у нас в поту лежит, а этот, смотри: кожа сухая, язык к небу липнет, а сильного жара нет.

Евсей ничего не ответил, но по его лицу было видно, что пациента он практически записал в покойники. Мы занесли солдата за полог и уложили на лавку под полкой, где раньше стоял штоф.

При фонаре я осмотрел его как следует. Губы потрескались до крови, и язык лип к небу. Пульс частил так, что я едва успевал считать. Под мышками оказалось так же сухо, как на лбу.

Пальцы солдата то и дело пытались что-то схватить. Похоже, у него были галлюцинации.

Все выглядело как очередное отравление. Вот только из-за чего? Я пока не мог сказать, да это и не было главным. Отрава все еще могла остаться в желудке. Но пока солдат бредил или лежал без сознания, вливать в него воду было нельзя: захлебнется. Оставалось ждать, придет ли он в себя.

— Евсей, ступай к своим, со всем сараем Гришка без голоса не управится, — сказал я. — Этот, похоже, отравился, так что одного его сейчас оставлять нельзя.

Солдат дернулся и открыл глаза, черные от края до края.

— Шведы! Режут, братцы, режут!

Он ударил не глядя, и кулак угодил Захару по уху. Фонарь заплясал, и от метнувшихся теней солдат закричал еще громче. Я перехватил его руки, и содранные на канаве ладони тут же отозвались болью.

— Голову главное ему держите, а то шею себе свернет ненароком, — раздалось у меня за спиной.

У полога стоял Прохор, в полушубке поверх рубахи, серый и небритый.

— Лучше дайте я придержу его.

Я бросил взгляд на его руки. Они ходили ходуном, и скрыть этого Прохор даже не пытался.

— А ты справишься? — спросил я.

— Да уж удержать одного болезного как-нибудь да сдюжу. — Прохор уже обходил лавку.

Захар, всё ещё растирая ухо, глянул на его пальцы и хмыкнул:

— Это у тебя, Прохор, от холода, что ли?

— От тебя, Захарка. Как гляну на твою рожу, так и трясёт. — Прохор даже головы не повернул. — Свети давай, а то опять по уху схлопочешь.

Я видел и дрожь, и испарину над верхней губой, хотя в сарае стоял собачий холод.

Он сел в изголовье и придержал солдата за плечи, не давая удариться о край лавки. Я снял с плеча сумку и смочил чистую тряпицу теплой водой из ведра, которое Захар успел принести. Он посмотрел на