Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
— Лучше лишних двадцать саженей пробить, чем потом всем лагерем животами маяться. Копай в обход!
К сумеркам я уже не чувствовал ни сорванных в кровь ладоней, ни гудящей поясницы. Люди падали от усталости прямо в мокрую глину, передавая лопаты сменщикам.
Даже бледный после вчерашнего похмелья Прохор молча таскал трясущимися руками жерди для укрепления стенок канавы и за весь день ни разу не назвал меня «голубчиком».
Когда совсем стемнело, мы пробили последнюю перемычку у речного обрыва. Черная вода в траншее на секунду замерла, а затем с булькающим ревом рванула под уклон в Свислочь, увлекая за собой комья льда и гнилую солому.
Гришка дико заорал «Ура!» и пустился вприсядку прямо по грязи; измотанные, мокрые до нитки мужики вокруг меня смеялись и хлопали друг друга по плечам.
К ночи вода из сарая ушла полностью, оставив на земле лишь подсыхающий от печного жара ил. Привалившись спиной к косяку и отхлебывая из кружки крутой кипяток, я смотрел на своих людей у печи: на Фрола, Захара, Гришку, Евсея, Тимоху.
Сегодня они совершили маленькое чудо, спасая чужие жизни. И при этом кто-то из стоящих здесь той ночью впустил в сарай чужака или сам снял с полки проклятый штоф Фогеля.
* * *
Наутро Гришка попытался окликнуть меня от дальней стены, но вместо голоса из его горла вырвался лишь сиплый лающий свист. Парень растерянно схватился за шею и развел руками.
После вчерашнего ледяного купания и работы под дождем закашляли почти все: и лежачие, и санитары.
Бороться с переохлаждением я начал дедовскими физиотерапевтическими методами: над раскаленной печью в два ряда натянули жерди для непрерывной просушки портянок и рубах, а из бани Аксиньи, которая привычно поворчала для порядка, но не отказала, натаскали гладких камней из каменки: их калили в углях, заворачивали в тряпки и укладывали в ноги самым слабым.
Для тех, кого душил сухой лающий кашель, я устроил у печи ингаляторий: высыпал в котел самую последнюю горсть сушеной ромашки пополам с рубленой сосновой хвоей и по очереди сажал кашляющих дышать горячим паром под плотным колпаком из рогожи.
— Дыши глубже, ртом бери, чтобы пар до самой груди доставал, — командовал я первому гренадеру.
— Чисто баня по-черному на одного человека, — глухо прохрипел тот из-под накидки, но через десять минут такой паровой ингаляции приступ удушливого кашля отпустил.
А вот когда я подошел перевязывать и обтирать у полога Осипа, который горел в беспамятстве уже седьмые сутки, внутри у меня все похолодело.
Стоило откинуть его мокрую от пота рубаху, как при тусклом свете на коже груди, живота и боков отчетливо проступила обильная пестрая сыпь. Розовые пятнышки под моим пальцем на миг бледнели, а вот мелкие багрово-синюшные точки свежих кровоизлияний не исчезали даже при сильном нажатии.
Это настоящий эпидемический сыпной тиф, удар которого принимает на себя вся сосудистая сетка, без сомнений.
Я прикрыл глаза, вспоминая инфекционный курс. Антибиотиков нет. Сыпной тиф будет жечь Осипа ровно двенадцать-четырнадцать дней, до самого кризиса, когда температура рухнет, а сердце и изъеденные инфекцией сосуды окажутся на грани коллапса.
Вытащить его сейчас можно только одним: не давать крови сгущаться от обезвоживания — непрерывно, по глотку отпаивать — и мягко сбивать запредельный жар с воспалением природными салицилатами: крепким настоем таволги, липовым цветом и корой белой ивы. Один из немногих травяных рецептов, что я знал.
А у меня в котле сейчас доваривалась последняя щепоть ромашки на весь барак!
Размышления прервал скрип ворот: в сарай боком протиснулся старший подлекарь Фогеля — Митрофан. Обойдя стоящие внутри сани и покосившись на подвешенные к балкам рогожные гамаки, он горестно вздохнул и потер поясницу:
— Господи Иисусе, чего только на веку не повидаешь… Сани посреди сарая стоят, мужики под потолком в люльках качаются. Ох, грехи наши… Ну, веди, парень, расход ревенной считать, как батюшка Генрих велел. Или сразу признавайся, что ни капли не давал, чтоб мне, старику, глаза впотьмах не ломать.
Я молча отвел его за полог (внимательно следя краем глаза за замершими у печи служителями), снял с полки наш подготовленный с Евсеем штоф и протянул подлекарю.
— Проверяй, Митрофан. По ложке утром и вечером натощак самым слабым, как штаб-лекарь прописал. Разливаю своей рукой, служителей к полке на пушечный выстрел не подпускаю.
Митрофан удивленно прищурился поверх зеленого стекла:
— Ишь ты… А недавно ведь спорил, что ревень нашим поносным во вред.
— С начальством спорить — себе дороже, — спокойно ответил я. — Ты уровень гляди.
Старый подлекарь поднес четырехгранную бутыль к свету из дверной щели, прикинул на глаз убыль за эти дни, затем вытащил корковую пробку и осторожно понюхал горлышко. Я стоял рядом со спокойным лицом, хотя сердце стучало где-то в горле: если решит лизнуть, то пиши пропало.
Но Митрофан от резкого запаха полыни и вина лишь брезгливо поморщился, с хлопком загнал пробку на место и заметно повеселел.
— Ну и слава Тебе, Господи, — выдохнул он с искренним облегчением. — А то я шел к тебе, Васька, и ноги не несли — думал, сейчас сцепимся, а отвечать перед голландцем опять моей седой голове. Так батюшке Генриху и доложу: мол, пьют по предписанию, счет сходится до капли!
Он повернулся и зашагал к выходу, бережно ступая по нашим новым мосткам.
Я же проводил его взглядом и сделал два важных вывода: во-первых, сам Митрофан к ночной краже штофа точно не причастен — играл бы он сейчас совсем иначе; а во-вторых, наш невидимый доброжелатель сегодня ночью спать будет очень плохо.
Едва за Митрофаном закрылись ворота, я отправился к Келлеру. Утаивать от старого немца историю с пропавшим штофом Фогеля было нельзя — мы с ним плыли в одной лодке.
— Фогель прислал мне штоф ревенной настойки, Иван Федорович, — прямо с порога доложил я. — На днях этот штоф у меня с полки украли, чтобы подставить сарай под ревизию. Митрофану я сейчас предъявил подмену, он ничего не заподозрил, но виновного я найду.
Келлер медленно поднял голову от бумаг. На словах о подмене его густые брови дрогнули, но педант внутри него промолчал.
— Этого я не слышал, Вассили, — сухо произнес он, покрутив в пальцах перо. — Как герр Лобанов?
— В работе, Иван Федорович. Жерди таскает, воду носит.
Немец посмотрел на меня долгим, все понимающим взглядом и едва заметно кивнул.
— Гут. Что еще у тебя?
— Беда с лекарствами, Иван Федорович. После потопа полсарая задыхается от кашля, а у Осипа сегодня сыпь вышла, сыпная