Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
— Ты ж сказал, он отравился чем-то. Поить его будешь?
— Пока не понимает, что ему говорят, ни капли в рот, — ответил я. — Захлебнется, и тогда мы его точно потеряем. Сейчас только губы смочу. Ты, главное, Захар, смотри, чтобы он с лавки не свалился.
Солдат вдруг обмяк и перестал отвечать на оклики. Мы осторожно повернули его набок. Я убедился, что он дышит, и обтер ему губы влажной тряпицей.
Через некоторое время он снова открыл глаза и уже осмысленно посмотрел на меня. Спросил, где находится, затем кое-как ответил на мои вопросы. На этот раз просветление не прошло сразу: солдат понимал обращенную к нему речь и выполнял то, что я просил.
Мы помогли ему приподняться. Он сам взял кружку и начал пить, без принуждения, не давясь и не закашливаясь. Я решился промыть ему желудок, хотя понимал, что рискую: сознание могло снова помутиться в любой момент.
Когда пришло время вызвать рвоту, солдат все еще оставался в сознании и понимал меня. Захар подставил ведро, Прохор помог ему наклониться. После рвоты солдат сплюнул и сам вытер рот поданной тряпицей.
Я снова заговорил с ним, дождался внятного ответа и только тогда поднес фонарь к ведру: вдруг содержимое подскажет, чем он отравился.
И кое-что нашлось. Там были мелкие серые семена, десятка два, разжеванные только наполовину. Я выудил несколько штук на щепку и протянул к свету.
Прохор вытянул шею, продолжая поддерживать солдата. С полминуты он щурился на щепку.
— Ба! Да это ж белена.
— Уверен, что она?
— Попробуй тут перепутай. — Прохор хмыкнул, не сводя глаз со щепки. — У нас в деревне бабка Матрёна ею зубы окуривала. Насыплет семян на уголёк, болезный над горшком рот разинет и дышит. Семечки в жару лопаются, корчатся, а бабка тычет пальцем: гляди, мол, червяки зубные выходят.
— И что, выходили?
— Червяков тех никто в руки не брал. А вот кум мой как-то надышался так, что до самого утра с покойной тёщей беседовал. Ещё и ругался с ней, как при жизни.
Захар прыснул в кулак, но тут же осёкся под моим взглядом.
— Окуривали, говоришь, — повторил я. — А чтобы жевать?
— Жевать… — Прохор поскрёб щетину. — Это каким же дурнем надо быть? Её и скотина обходит.
— Тем более тогда любопытно. Раз ее животные обходят, то как она у солдата-то оказалась в животе? — задумчиво произнес я.
Теперь я знал, чем отравился солдат. Мои познания в растениях и их свойствах явно еще отставали. Одно дело понимать, как действует белена, о чем я краем уха слышал еще с университетских годов. А вот столкнуться с ней вживую было совсем другим делом, тем более отличить одно семечко от другого. Увы, подобными познаниями я не обладал. Впрочем, Прохор тоже удивил, раз смог распознать ее с первого взгляда.
За первым промыванием последовало второе, но затем солдат начал путаться в ответах. Я сразу убрал кружку. Вскоре он опять заговорил о шведах, а потом обмяк и перестал откликаться.
Мы уложили его набок и больше ничего в рот не давали. Следили за дыханием и ждали.
Продолжили лишь тогда, когда он снова полностью пришел в себя: узнавал нас, связно отвечал и сам держал кружку.
Промывание растянулось надолго. Стоило взгляду затуманиться или ответам стать невнятными, я останавливался, не дожидаясь, пока он опять потеряет сознание.
После последнего промывания солдат еще оставался в ясном уме, и я дал ему воды с толченым березовым углем. А когда его снова потянуло в забытье, мы повернули его набок и остались рядом.
Пульс у солдата по-прежнему частил, а приступы возбуждения сменялись тяжелым забытьем. То, что часть семян вышла, еще не означало, что опасность миновала: отрава уже успела всосаться.
На пару с Прохором мы укрыли пациента от сквозняка, не кутая слишком сильно. Я велел подлекарю не отходить от него и сразу звать меня, если дыхание изменится. Захар как раз поставил на пол пустое ведро и посмотрел на меня с тоской.
— Так это что, получается, всю ночь возле него сидеть? Василий, ну ты ж сам посуди. Он же и так почти преставился. Нам его на шею повесили, чтобы счет испортить. Да и других у нас еще восемь десятков лежит, и все тоже больные, всем нужно внимание уделить.
— А ты что предлагаешь, бросить его вот так? Я потому-то и вожусь с ним, что если мы сейчас отвлечемся хотя бы ненадолго, он сразу же и преставится. Нам его голландец прислал, чтобы счет испортить. И ты в самом деле хочешь ему такую радость принести?
Разозленный Захар сплюнул, вынес ведро и вернулся с чистой водой и тряпицами. Всю ночь он то помогал нам, то бегал к остальным больным. Впрочем, такая упертость не мешала ему всю ночь без остановки бормотать себе под нос.
Угол мы завесили рогожей и вывесили фонарь наружу, поскольку в какой-то момент свет начал резать солдату глаза. Солдат то затихал, то снова пытался отбиться от шведов, и тогда мы с Прохором насилу удерживали его от падения, стараясь не стеснять дыхание.
Подлекарь сам выглядел неважно, и по его лицу тек пот, но он не жаловался и продолжал следить за пациентом.
Только через пару часов до меня дошло, что мы с Прохором даже не ругались. За все эти часы мы так ни разу и не смогли переругаться друг с другом. Пожалуй, для нас это был самый настоящий рекорд. Вопрос был лишь в том, случайность ли это или что-то изменилось.
Лишь перед рассветом пульс у солдата стал немного реже, а просветления — дольше. Буйный бред отступил, хотя сам он оставался вялым и заторможенным, а на мой голос медленно повернул голову, с трудом пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд. Зрачки у него все еще оставались огромными, и оттого солдат болезненно щурился.
— Где… где я? — непослушным языком выговорил он.
— Спокойно, дружище. — Я придержал его за плечо. — У себя ты, у своих, у лекарей.
— Воды… — прошептал солдат.
— Да-да, сейчас дадим. Только смотри, как бы все обратно не пошло.
Убедившись, что он понимает меня и уверенно глотает, я помог ему приподняться и поднес кружку. Он сам сделал несколько маленьких глотков, не закашлявшись. Только потом он тяжело откинул голову и уставился в потолок.
— Как ты? Помнишь, что вчера было? Как ты вообще у нас очутился?
— Не помню… ходил куда-то… — Солдат наморщил лоб, путаясь в словах.
— А куда? Может, ел что-то вчера?
Он долго собирался с