Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
И ниже, другим карандашом, простым, мелко, как приписывают после, когда письмо уже сложено и снова развёрнуто:
«Сам не лезь никуда».
Бумага из Калинина пришла тогда же, через батальон, как и обещал Синицын, с печатью и с недельным опозданием: первые воспитанники уже две недели как сидели там за партами, и Пете предстояло догонять. В тыл его взял с собой раненый лейтенант из танкистов, тот самый, усатый, с верблюдом на башне, который ехал в госпиталь с рукой на перевязи и обещал Лукичу довезти мальчишку до самых дверей.
Штык Петя отдал Лукичу сам, никто не просил.
— Запишите обратно, — сказал он. — Там не дадут. А тут банки.
— Записал, — сказал Лукич и постучал пальцем по лбу. — Штык немецкий, один, консервный. На хранение. До востребования.
Со Стёпкой они простились у Захара, и Колька не слышал как, потому что нарочно ушёл к кухне. А с Колькой Петя прощался уже с кузова, когда машина трогалась, и сказал только одно, перевесившись через задний борт, чтобы перекричать мотор:
— Я летом приеду! Днепр переплывать! Он обещал научить!
Колька кивнул, и машина ушла на восток, к Днепру, к мосту у Лоева, всё так же покачиваясь на понтонах, и Петя сидел у заднего борта и смотрел уже не на роту, а на реку, которая шла под ним вниз, серая и спокойная, мимо высокого берега, на котором стоял крест лицом к воде.
Глава 15
Зимы в Полесье в тот год так и не случилось.
На календаре у Синицына был январь, а за окном кабины был то ли ноябрь, то ли март: снег выпадал ночью и к обеду становился водой, болота не замерзали, а только покрывались сверху тонкой коркой, которая держала ворону, а человека уже нет, и над всем этим висело низкое серое небо, одно и то же по утрам и по вечерам. Лукич говорил, что зима в этом году не на учёте, и был прав.
Дорог тут не было, были гати. Они шли через болота на десятки вёрст, старые, немецкие, свои, и новые, вчерашние, из жердей, кругляка и чего придётся, и каждая гать служила до первой оттепели, а потом уходила в топь, и рядом клали следующую. Колька носил на гимнастёрке медаль за гать, за ту, первую, и вспоминал о ней теперь по десять раз на день, каждый раз, когда под колесом трещала и проседала очередная жердь.
Студеры шли по гатям тяжело, но шли. Шесть колёс, все шесть ведущие, и когда одно колесо проваливалось, пять остальных вытаскивали его, и даже если проваливались два, четыре всё равно знали своё дело, а если студер всё-таки садился дном, то тот, у кого на переднем бампере была лебёдка, как у Гены, вытаскивал себя сам, за сосну, за пень, за соседний студер, как барон Мюнхгаузен за волосы.
А Захар был старый, тяжёлый и со своими двумя ведущими колёсами сзади.
В первый раз он сел на мосты в декабре, под Калинковичами, и Колька вытащил его сам, домкратом и жердями, за четыре часа. Во второй раз, через неделю, за шесть. А в третий раз, в январе, на гати в трёх верстах от передка, Захар сел так, что Колька вылез, обошёл его кругом, по колено в жиже, заглянул под него, даже ложиться не стал, и понял, что тут не четыре часа и не шесть. Задний мост лежал на жердях, как лежит на пороге животом толстый кот, и колёса крутились в воздухе и в жиже, ни обо что не опираясь.
Сзади подошёл и встал Гена.
Сазонов вылез из кабины, посмотрел на Захара, на Кольку и ничего не сказал, а просто размотал с барабана лебёдки трос и понёс крюк к заднему буксирному крюку Захара, по жиже, держа его на весу, как носят что-то не своё и дорогое. Зацепил, подёргал, сел обратно в кабину и посмотрел через стекло на Кольку.
Колька сел за руль Захара и поднял руку.
Лебёдка завыла тонко и натужно, трос вытянулся из жижи в струну, и Захар дрогнул, скрипнул всеми своими старыми рессорами и нехотя, задом наперёд, полез из топи назад, на жерди, туда, где гать ещё держала. Было в этом что-то неправильное, несправедливое и немного смешное, как бывает смешно, когда молодой внук переносит деда через лужу на руках, а дед сердится и просит поставить.
Лукич стоял на подножке своего студера, третьим в колонне, и смотрел на это с таким лицом, будто у него на глазах не сходился баланс.
— Дожили, — сказал Лукич на всю гать. — Американец нашего тянет.
Равиль, который стоял рядом со своим чужим «харлеем» и с ног до головы был в грязи, потому что мотоциклам в Полесье было ещё хуже, чем Захару, посмотрел на Гену, на трос, на Захара, и в глазах у него что-то тёплое чиркнуло, как спичкой.
— Не американец, — сказал он. — Генка. Генка Захара всегда любил, Лукич. Всегда рядом ехал. Справа.
Лукич помолчал, потом покачал головой, и по лицу его было видно, что баланс сошёлся.
— Раз Генка, — сказал он, — тогда ладно. Тогда свой своего тянет. Тогда по-людски.
С тех пор так и повелось: Гена шёл в колонне сразу за Захаром, как раньше шла за Захаром Дуська, как справа от Захара ехал когда-то на мотоцикле рыжий Генка, и каждый раз, когда Захар садился, Сазонов вылезал с тросом раньше, чем Колька успевал заглушить мотор. И никто из них про это ни разу ничего не сказал.
Место Кравчука в колонне долго стояло пустым. Его студер с бочками лежал на дне Днепра у Лоева, а нового роте пока не дали, и в колонне между третьей и пятой машиной сам собой оставался промежуток, который никто не занимал, и пятая шла за третьей не на пятидесяти метрах, а на ста, пока Синицын в конце декабря не переписал список и не перенумеровал машины. Лукич посмотрел новый список, подписал его и ничего не сказал, а вечером долго сидел у кухни и считал на пальцах, и пальцев у него опять не хватало.
Письмо пришло в конце января, вместе с обычной почтой, и ничем не отличалось от других писем, кроме того, что