Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Кравчук Онисим Петрович, — сказал Лукич ровно, как читают накладную, и смотрел не на Кольку, а на реку. — Тысяча восемьсот девяносто седьмого года рождения. Херсонщина, город Каховка. Размер сапог сорок два. Жена Ганна. Детей трое: Микола, Оксана, Василь. Не курил. Махорку брал и менял на сахар. Сахар последний месяц отдавал мальчишке. — Он помолчал. — Пиши, Батя. Сколько влезет.
Влезло немного. Колька резал буквы Дуськиным ножом, медленно, глубоко, каждую в два прохода, как резал когда-то на доске из Дуськина борта надпись для Митяя, и стружка падала ему на колени, светлая, сосновая, и пахла смолой. Когда он дорезал, на доске было:
«КРАВЧУК О. П. ШОФЁР. КАХОВКА».
И годы, ниже, мельче. Больше не влезло: ни Ганна, ни Микола с Оксаной и Василем, ни сахар, ни лещи. Колька подумал, что в Каховку сейчас едет письмо, которое писал всю ночь Петя русскими буквами под диктовку, про сад с абрикосами и про лодку с синим дном, и что оно придёт туда раньше другого письма, и Ганна сначала прочитает про лещей. А другое письмо писать ему. Он это знал, как знал в августе в Сорокине, что сказать надо ему, и слова будут те же: не мучился. И на этот раз это будет правда не до конца.
Крест сделали из двух сосновых жердей, и доску Колька прибил на перекладину. Когда ставили, Сидоренко повернул его так, как положено, надписью к дороге, чтобы видели проходящие.
— Не так, — сказал Петя.
Все посмотрели на него. Петя стоял с лопатой, которую так и не выпускал с самого начала, и смотрел не на них, а на реку.
— К воде, — сказал он. — Он два года сюда ехал. Пусть смотрит.
Сидоренко посмотрел на Кольку. Колька ничего не сказал, только взялся за крест с другой стороны, и вдвоём они повернули его лицом к Днепру, к широкой серой воде, которая шла вниз, на юг, мимо Киева и мимо Запорожья, в Каховку, и несла туда всё, что собирала по дороге.
Лукич достал флягу Митяя, ту, что всегда была полной, отвинтил крышку и налил на свежий песок у креста, немного, как наливают на порог нового дома. Потом пустил флягу по кругу, и каждый отпил по глотку, и Пете Лукич тоже дал, и Стёпке дал, и никто ему ничего не сказал. Равиль достал из кармана гармошку с оленем, подержал в ладони и сыграл что-то медленное и простое, не татарское, а то, что Кравчук напевал иногда в кабине вполголоса, в усы, когда дорога была ровная и про него забывали. Равиль, оказывается, запомнил.
Никто не говорил. Лукич стоял с пилоткой в руке и считал что-то, и Колька потом так и не спросил что, потому что и так знал. На пальцах у Лукича были не долги и не салюты. У него там были люди, с Кардымова, с самого начала, и пальцев давно уже не хватало.
Когда все ушли, Колька остался.
Он не собирался оставаться, так вышло: все пошли наверх, к машинам, к кухне, которая к вечеру тоже перешла по мосту на плацдарм, а он пошёл вниз, к воде, и взял с собой из кабины Захара каску, которая валялась там под сиденьем с Сталинграда и которую он ни разу не надевал.
На песке у воды ещё были следы, его и Кравчука, и длинная борозда, которую оставил трос, когда Захар тащил их наверх, и тёмное пятно на песке, которое уже засыпало ветром. Колька обошёл пятно, зашёл в воду по щиколотки, нагнулся и зачерпнул каской из Днепра.
Вода в каске была серая и тихая, и в ней отражалось небо, такое же серое, и больше ничего. Колька поднёс каску ко рту и отпил, как пил Кравчук, медленно, держа воду во рту, прежде чем проглотить.
Андрей пил за свою жизнь много воды. Он пил из рек в Монголии, где вода пахнет камнем, и из колодцев в Африке, где она пахнет верблюдом, и из пластиковых бутылок, в которых она не пахнет ничем, и никогда не думал о том, что вода бывает мягкой и твёрдой. И Колька за два года пил из Днепра у Соловьёвой, из Дона, из Волги, из Каспия, который пить нельзя, из Днепра у Дорогобужа, и тоже не думал.
Вода была холодная и чуть сладковатая, и от неё не сводило зубы, и она не драла горло, как не дерёт горло старое вино, и уходила внутрь тихо, как уходит в песок.
Мягче.
Колька постоял в воде с каской в руках. Потом выплеснул остаток обратно в реку, потому что из каски допивать было нельзя, и вылить на песок тоже было нельзя, и пошёл наверх, к кресту.
У креста стоял Учёт.
Его никто сюда не приводил: верёвка была отвязана и волочилась за ним по песку, а сам он стоял над свежим холмиком, высокий, бурый, с синей бусиной на шее, и смотрел туда же, куда смотрел крест, на воду. Колька не знал, что он там видит. Верблюды видят далеко, дальше людей.
Учёт понюхал крест, доску с буквами, песок, на который Лукич налил из фляги, и не плюнул. Потом подогнул передние ноги, потом задние и лёг рядом с холмиком, как лёг тогда, в сентябре, у переднего колеса Захара, и вздохнул.
Так он и пролежал там до утра, и Лукич его не привязал.
Письмо от Вали пришло через неделю, уже за Речицей, которую взяли восемнадцатого, и корпус брал её вместе со всеми. Колька написал ей в тот же вечер, на плацдарме, сразу после письма в Каховку, и то письмо было длинное, а это короткое, потому что на длинное у него не осталось слов.
Валино тоже было коротким. Тетрадный листок, химический карандаш, буквы крупные, ровные, злые, и в двух местах бумага покоробилась, как коробится бумага, на которую что-то капнуло и высохло.
«Бирюков. Получила. Кравчука помню, он на Дону сидел в воде по пояс и говорил, что в Днепре вода лучше. Доехал, значит. Хватит. Один раз его уже вытолкнули. Второго раза не надо, второго Кравчука нет. Отправляй в Калинин. Пусть учится, пусть ходит в