Хирург из будущего - Федор Серегин

Я сидел во главе стола и смотрел на них. Матюшенко, мрачный и надёжный. Бублик, рыжий и отчаянный. Плесков, молчаливый и грозный. Пётр, смешной и мудрый. Они стали мне ближе родных. Моя армия. Моя семья. Моя надежда.

Наутро грузились в эшелон. Полсотни отборных матросов, добровольцы, проверенные в боях, занимали вагоны. С собой везли оружие: винтовки, патроны, пулемёты.

Я стоял у вагона и смотрел на Одессу. Город просыпался, над крышами поднимался дым. Где-то там, в порту, оставались «Потёмкин», «Очаков» и «Георгий». Шмидт, Фельдман, Гольдберг, Березовский. Они продолжат здесь. А мы на севере.

— Пора, — сказал Матюшенко, подходя.

— Пора.

Я поднялся в вагон. Паровоз дал гудок, эшелон тронулся. За окнами поплыли припортовые постройки, склады, серое море. Я смотрел на удаляющийся город и думал: мы сделали здесь всё, что могли. Теперь новое сражение. Последнее. То, которое решит всё.

— Петербург, — произнёс я негромко. — Держись. Мы идём.

Эшелон мчал на север сквозь декабрьскую Россию. За окнами проплывали заснеженные поля, голые перелески, деревеньки с покосившимися церквушками. Страна лежала под снегом. На станциях, где останавливались заправиться водой и углём, я выходил на перрон и смотрел на лица: крестьяне в тулупах, бабы с корзинами, железнодорожники в промасленных робах. Они провожали нас взглядами, не зная, кто мы. Мы не говорили. Просто ехали дальше.

В Харькове явка. Маленькая квартира на окраине, пропахшая кислой капустой и табаком. Связной от Красина передал новости: Москва охвачена восстанием, бои на Пресне, рабочие дружины держат баррикады, но правительство стягивает войска. В Петербурге тоже неспокойно: забастовки, стычки с полицией, но до штурма пока не дошло. Ждут нас.

— Успеем? — спросил Матюшенко, когда мы снова грузились.

— Должны, — ответил я, и сам не знал, верю ли.

В Твери последняя пересадка. Пересели на товарный состав, идущий в Петербург, и последние сто вёрст тряслись в нетопленом вагоне, кутаясь в шинели и прижимаясь друг к другу. Пётр, замёрзший, но несломленный, бормотал, что «борщ на севере надо варить погуще, потому как в холоде жидкое не греет». Бублик предлагал для сугреву раздобыть спирта. Плесков молчал, но его присутствие успокаивало.

Петербург встретил морозом и дымом. Поезд встал на запасных путях, вдалеке от вокзала. Выгружались в темноте, под свист ветра и скрип снега под сапогами. Город был тёмный — фонари не горели, только редкие окна светились в громадах доходных домов. Забастовка парализовала столицу: трамваи не ходили, заводы стояли, улицы пусты, если не считать патрулей.

Нас встретили на конспиративной квартире — тесной комнате в подвале старого дома на Выборгской стороне. Связной от Красина, молодой парень в потёртом пальто, доложил: восстание начнётся через два дня. Сигнал — гудок Путиловского завода. Дружины сформированы, оружие роздано, план штурма согласован. Нам отводилась роль ударного отряда первой волны.

— Кто командует? — спросил я.

— Красин. Ждёт вас в штабе, на Невском завтра в полдень.

Я кивнул, отпустил его и повернулся к своим. Матюшенко, Бублик, Плесков и Пётр стояли в тесной комнате, замёрзшие, уставшие, но готовые.

— Завтра идём к Красину. Послезавтра берём Зимний.

— Послезавтра, — повторил Бублик и улыбнулся, сверкнув зубами в полумраке. — Я ж говорил дойдём.

— Ты как всегда, — ответил я, и по комнате прокатился смех.

Я отошёл к окну. Над Петербургом висело серое небо, снег падал крупными хлопьями, укрывая мостовые белым саваном. Где-то там, за Невой, стоял Зимний: огромный, холодный, неприступный. Через два дня мы пойдём на него. Либо победим, либо умрём.

Я закрыл глаза и на мгновение позволил себе вспомнить всех. Чиж. Яшка. Людмила. Дурново. Морозов. Их лица стояли передо мной, и я знал, что они будут со мной до конца. Я обещал. И я сдержу слово.

Декабрьский рассвет над Петербургом выдался пасмурным. Снег валил хлопьями и пытался глушить звуки криков и выстрелов. Горели полицейские участки, жандармские управления, пара зданий на Невском, но дыма наволокло столько, что, казалось, полыхал весь город.

Я стоял в подворотне на Миллионной, кутался в шинель и смотрел на Зимний. Где-то там ещё верили, что империя устоит. Я собирался доказать, что это не так.

Рядом жались к стене мои люди. Матюшенко спокойно проверял затвор. Бублик нервно переминался и без конца поправлял бескозырку. Плесков по обыкновению молчал, уставив тяжёлый взгляд на дворец. Пётр прижимал к груди санитарную сумку — я приказал ему сидеть в тылу, но он, конечно, ослушался.

— Товарищ Туманов, — зашептал он, поймав мой взгляд. — Ну не мог я иначе. Вы ж там, а я тут. Вдруг кого ранят, а я перевязать могу. Я ж обученный, сами ж меня учили.

— Ладно, Пётр. Только под пули не лезь, ты живым нужен.

— Я аккуратненько! — закивал он, и сумка подпрыгнула у него на боку.

Площадь запрудили рабочие дружины, матросы, горожане, примкнувшие к восстанию. Над толпой колыхались красные флаги. В центре, на самодельной трибуне, уже стоял Красин и ждал момента дать команду.

— Ну что, Семён Семёнович, пора? — спросил Матюшенко, не оборачиваясь.

— Пора.

Красин поднял руку, гул стих. Слов я не разобрал из-за ветра, но когда рука опустилась, площадь взревела. Тысячи голосов слились в один и восставшие двинулись к воротам.

Выстрелы затрещали почти сразу. Правительственные войска, засевшие за баррикадами у главного входа, ударили из пулемётов. Первые ряды залегли. Кто-то упал и не поднялся. Санитары, пригибаясь, потащили раненых обратно, но остальные не остановились.

— Уходим левее, — скомандовал я. — Обходим боковой вход на Миллионную. Матюшенко, бери десяток, прикроешь фланг. Плесков со мной. Бублик — вторая группа. Пётр, держись за спинами!

— Есть!

Мы рванули под свист пуль. Снег скрипел под сапогами, дыхание рвалось паром, холод обжигал лёгкие. На бегу я подумал, что это совсем не похоже на морской бой. Там море, туман, орудийный грохот. Здесь же камень, лёд и звенящая тишина между выстрелами. И лица. Много лиц: люди шли рядом и не знали, доживут ли до вечера.

Боковой вход оказался заперт. Плесков без слов высадил дверь прикладом, и мы ввалились внутрь. Впереди слышались крики, топот, звон металла. Мы шли быстро, комната за комнатой. В одной из галерей охрана встретила нас огнём из-за перевёрнутого стола. Плесков молча метнул гранату. Взрыв, дым, крики и