Хирург из будущего - Федор Серегин

Я собрал штаб в бывшем губернаторском особняке. За длинным дубовым столом сидели Матюшенко, Шмидт, Фельдман, Березовский, Плесков и Бублик. Двоих не хватало. Пустой стул у окна — Людмила. И Пётр, который вечно опаздывал и ввалился позже всех, неся за собой запах борща.

— Товарищи, — я обвёл их взглядом, — Чухнин идёт сюда. У него броненосцы и береговая артиллерия. Если примем бой в порту, нас расстреляют вместе с городом. Значит, встретим его в море.

— Три броненосца против двух, — Матюшенко разглядывал карту. — По огню перевес у них.

— По числу, — поправил я. — А тактики не ждите, Чухнин служака старый. Прёт по уставу: лобовой удар, подавить, зачистить. Хитрости он и от нас не ждёт.

Шмидт нервно постукивал пальцами по подоконнику.

— Что предлагаешь?

Я развернул карту и провёл пальцем от Одессы до Тендровской косы — длинной песчаной полосы, уходящей в море на десятки миль. Лабиринт мелей и проток, туман в это время почти не расходится, видимость — полкабельтова.

— Разделим эскадру. «Очаков» и «Георгий» имитируют отход — выходят из порта на виду у разведки Чухнина и прут на юг, будто уходят к Румынии. Чухнин пошлёт за ними миноносцы и лёгкие крейсера. А в это время «Потёмкин» и миноносец № 267 садятся в тумане у косы. Когда главные силы втянутся в пролив, бьём из засады.

— Рискованно, — заметил Фельдман. — Если «Очаков» и «Георгий» не успеют развернуться…

— Успеют. Шмидт, ты ведёшь их. Задача не ввязываться в бой, пока мы не ударим первыми. Услышишь наши залпы, тогда разворачивайся и бей по флангам.

Шмидт поднял голову. В глазах всё тот же огонь, смесь восторга и обречённости. Романтик, но теперь романтизм его смотрел в нужную сторону.

— Я сделаю что нужно, — сказал он негромко. — Но если засада не сработает, «Потёмкин» останется один против эскадры.

— Не останется. С нами миноносец и туман.

Матюшенко оторвался от карты, посмотрел на меня долго.

— Уверен?

— Уверен. Мы эти воды знаем. Этот туман знаем. Дрались здесь уже, а Чухнин нет. Пойдёт прямо, как бык на тряпку. Когда войдёт в пролив — ударим.

— А дальше что? — спросил Березовский. — Допустим, победили.

— Дальше Москва. Точнее, Петербург. Восстание уже началось. Красин передал: Москва в огне. Успеем перебросить оружие и людей — Зимний падёт.

— Москва или Петербург? — нахмурился Фельдман. — Ты про два города говоришь.

— Я про столицу. Но сначала бой. Шмидт, ты после победы остаёшься командовать эскадрой в Одессе. «Очаков» и «Георгий» будут держать порт и побережье. А мы: Матюшенко, Бублик, Плесков, Пётр и я на север.

Повисла тишина. Шмидт медленно поднялся, подошёл.

— Значит, прощаемся?

— Ненадолго, — я пожал ему руку. — Ты теперь командующий Черноморской революционной эскадрой. Береги её.

— Сберегу. — Он сжал мою ладонь. — А вы себя берегите и возвращайтесь.

Я кивнул.

* * *

Туман у Тендровской косы стоял стеной. «Потёмкин» занял позицию в самой гуще, развернувшись бортом к невидимому противнику. Миноносец № 267, лёгкий и вёрткий, скользнул вперёд. Мы ждали.

На мостике было тихо. Матюшенко стоял у штурвала, вглядываясь в серую мглу. Я рядом, сжимая бинокль, который то и дело запотевал. Бублик командовал орудийным расчётом. Плесков, как всегда молчаливый, застыл у переговорной трубы. Где-то внизу, на камбузе, Пётр раскладывал горшки и приговаривал про то, что «борщ и в бою дело святое».

— Сигнал с «Очакова», — доложил сигнальщик. — Противник клюнул. Идут за ними.

— Отлично. Ждём.

Ждали недолго. Через полчаса в тумане проступили силуэты. Броненосцы Чухнина шли строем, втягивались в пролив медленно, осторожно, но туман скрадывал расстояние. Они подходили всё ближе, не подозревая о засаде. Флагман головным, на мачте адмиральский флаг, белый с синим крестом.

— Дистанция?

— Двенадцать кабельтовых.

— Ждём. Подпустим на восемь.

Минуты тянулись, как часы. Вражеские корабли вползали в пролив. Восемь кабельтовых. Семь с половиной. Семь.

— Огонь! — рявкнул я.

«Потёмкин» содрогнулся от залпа главным калибром. Над проливом взметнулись столбы воды — первый залп лёг перед носом флагмана. Второй — прямое попадание в носовую башню. Броненосец клюнул носом, окутался дымом.

— Есть! — заорал Бублик с бака.

Чухнин ответил сразу. Его корабли открыли шквальный огонь, вокруг «Потёмкина» взметнулись фонтаны. Осколки застучали по борту. Я пригнулся, матерясь.

— Маневрируй! — крикнул Матюшенко.

— Уже!

«Потёмкин» развернулся, уходя из-под обстрела, и дал новый залп по второму броненосцу. Тот получил попадание в среднюю часть и сбавил ход, окутавшись паром. Третий попытался обойти нас с кормы, но тут из тумана выскочил миноносец № 267 и всадил ему торпеду в борт. Воздух содрогнулся от взрыва. Броненосец накренился, начал оседать на корму, из пробоин повалил чёрный дым.

— «Очаков» и «Георгий» на подходе! — доложили с сигнального.

Я обернулся. Из тумана вырастали знакомые силуэты. Шмидт вёл эскадру, развернув строй, и его корабли открыли огонь по флангам. Теперь мы били с трёх сторон, и вражеские корабли, зажатые в узком проливе, не могли маневрировать.

Бой достиг апогея. Грохот стоял дикий, я уже не различал отдельных выстрелов — только рёв, от которого вибрировали переборки. Флагман Чухнина горел в двух местах, кормовая башня замолчала, и на мачте спускали адмиральский флаг.

— Прекратить огонь! Передать сигнал: «Противник спускает флаг. Принимаем капитуляцию».

Тишина наступила не сразу. Ещё несколько минут в ушах звенело. Потом стало тихо. В тумане догорали подбитые корабли, дым смешивался с серой мглой.

— Победа, — произнёс Матюшенко без торжества.

— Да. Победа…

Я смотрел на горящий флагман и думал о тех, кто погиб. О тех, кто горел заживо в машинных отделениях, кто захлёбывался в ледяной воде, кого разорвало снарядом. Победа всегда пахнет гарью и смертью.

А потом я увидел его.

Миноносец выходил из тумана, огибая горящий флагман. Повреждённый: надстройка разворочена, труба сбита, но ещё на ходу. На мостике стоял человек, которого я знал. Лейтенант Павел Петрович Дурново.

— Бублик! Не стрелять по этому миноносцу!

— Есть!

Я вскинул бинокль. Его лицо было спокойным: не испуганным, не злым, а спокойным, как у человека, который всё для себя решил. Рядом стоял Морозов. Старый боцман курил трубку и смотрел прямо на «Потёмкин», и я готов был поклясться — он меня видит.

Дурново поднял руку и отдал честь. Медленно, чётко. Не