Хирург из будущего - Федор Серегин

— Прощай, Павел Петрович, — прошептал я.

Миноносец перевернулся и ушёл под воду. Волна сомкнулась.

Я опустил бинокль, закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло его лицо. Тогда я его спас. Теперь убил. Или позволил умереть, разницы нет.

— Семён Семёнович, — тихо позвал Матюшенко. — Ты как?

— Нормально. Просто ещё один крест на моём кладбище.

Он ничего не сказал, только положил руку на плечо. Я открыл глаза, посмотрел на дымящийся пролив. Бой окончен. Мы победили, но радости не было.

После боя тишина стояла такая, что я слышал, как потрескивают доски палубы. «Потёмкин» медленно выходил из пролива, огибая дымящиеся остовы. Где-то за кормой ушёл под воду миноносец Дурново. Где-то там лежал на дне старый Морозов с трубкой в зубах. Я запретил себе думать об этом сейчас. Потом. Когда всё закончится.

Я спустился с мостика осмотреть повреждения. На верхней палубе матросы растаскивали обломки, тушили тлеющие доски, перевязывали легкораненых. Запах гари и крови — я на секунду перенёсся обратно в Цусиму, в тот день, когда всё началось… Целая жизнь прошла.

— Товарищ Туманов! — подбежал Бублик. Рыжие волосы дыбом, лицо чёрное от пороха, глаза сияют. — Мы ж их вчистую! Я такого боя не видел с самого «Бравого»! Вы ж как в воду глядели с этим туманом!

— Ты ранен? — перебил я, заметив кровь на рукаве.

— Да это не моя. Соседа моего осколком зацепило!

— Иди в лазарет, пусть перевяжут.

— Да я ж…

— Иди. Это приказ.

Он кивнул и убежал. Я пошёл дальше. В плечо дёрнуло — не сильно, но ощутимо, будто стукнули кулаком. Я глянул вниз: рукав кителя располосован, по ткани расплывается тёмное пятно. Осколок. Когда залетел и не заметил.

— Семён Семёнович! — окликнул Гольдберг. — Вы ранены!

— Знаю. — Я стянул китель. — Сквозное. Кость цела.

— Пойдёмте в лазарет.

В лазарете было полно людей. Гольдберг развернул меня к свету, разрезал остатки рукава. Осколок прошёл навылет через мягкие ткани плеча — входное с одной стороны, выходное с другой. Крови много, но артерия цела.

— Нужно зашить, — сказал Гольдберг, берясь за инструменты.

— Я сам.

— Что?

— Я сам зашью. Подайте шёлк и зажим.

Гольдберг колебался секунду, потом молча подал. Я сел на табурет, пододвинул зеркало и принялся за работу. Игла вошла с болью. Накладывал швы одной правой, левая висела плетью. Неудобно, но возможно. Стежок за стежком.

— Может, морфин? — спросил Гольдберг.

— Нет.

— Но это больно.

— Боль это напоминание о тех, кто не выжил.

Гольдберг молчал и смотрел, как я штопаю сам себя. Когда швы были наложены, я вытер иглу и глянул на работу. Кривовато, но держаться будет.

— Готово. Спасибо, что не спорили.

— С вами спорить себя не уважать, — он чуть усмехнулся. — Но я бы наложил ровнее.

— В следующий раз дам вам ппоробовать.

Я вышел на палубу. Боль в плече пульсировала, и это помогало оставаться здесь, не проваливаться в воспоминания. Людмила, Дурново, всё, что случилось за этот бесконечный год.

Подошёл Матюшенко.

— Ранен?

— Пустяки. Уже зашито.

— Потери: четверо убитых, двенадцать раненых. «Потёмкин» без повреждений, если не считать царапин. Миноносец тоже. «Очакову» попало в корму, но не критично. Шмидт ремонтируется.

— Хорошо. — Я посмотрел в сторону открытого моря. — Путь на север открыт.

Матюшенко помолчал.

— Значит, решено? Идём в Петербург?

— Да. Сначала Одесса — простимся с эскадрой. Потом на север, время пришло.

Он кивнул. Я стоял на палубе и смотрел, как солнце садится за горизонт. Завтра начнётся новый путь. К Зимнему. Или к смерти. Но это уже не имело значения. Главное что мы шли вперёд, и назад дороги не было.

В Одессу вернулись ранним утром. Солнце поднималось над морем, красило порт в бледно-розовый. Эскадра входила в гавань медленно, торжественно — «Потёмкин» головным, за ним «Очаков» и «Георгий Победоносец», замыкал миноносец № 267. Мы победили, разбили Чухнина. Наступало время прощания.

Я стоял на мостике и смотрел на знакомые причалы. Одесса изменилась за эти месяцы. Стала нашим домом, нашей базой, нашей первой настоящей победой. Теперь я должен был оставить её — впереди Петербург, там решалась судьба революции, и я обещал Людмиле идти до конца.

На причале нас встречали. Фельдман, Березовский, Гольдберг, десятки рабочих из города. Красные флаги колыхались на ветру, кто-то затянул «Марсельезу». Я спустился по трапу и пошёл сквозь толпу, отвечая на рукопожатия. Лица радостные, но я знал: скоро радость сменится тревогой. Мы уходили.

В штабе я собрал всех.

— Товарищи, мы победили на море. Чухнин разбит. Черноморский флот обезглавлен. Путь на север открыт. Но эскадра остаётся здесь. Одесса наша база, бросать её нельзя.

— Я остаюсь, — сказал Шмидт, скрестив руки на груди. — «Очаков» и «Георгий» будут защищать порт. Попробуют вернуть город — встретим как Чухнина.

— Я в тебе не сомневаюсь. Береги что нам удалось закрепить.

— Сберегу. — Он шагнул и обнял меня коротко, по-братски. — А вы себя берегите, Семён Семёнович. Возвращайтесь. Мы ещё увидимся.

— Обязательно.

Фельдман подошёл следом, всклокоченный, в пальцах дрожал листок — видимо, статья для «Матросской правды».

— Товарищ Туманов, без вас здесь будет скучно.

— Без меня спокойнее, — я усмехнулся. — Но ты продолжай печатать газету. Пиши правду и только правду.

— Я всегда пишу правду. — Он поправил очки. — Просто иногда она горькая.

— Вот и пиши горькую.

Березовский пожал руку молча, но крепко и долго. Гольдберг, с которым мы начинали с сомнений и споров, подошёл последним.

— Я хотел бы с вами, — сказал он тихо. — Но здесь нужнее. Лазарет, школа санитаров… я продолжу ваше дело, Семён Семёнович.

— Продолжайте. И помните: руки мыть. А еще я оставлю вам кое-что, чуть позже.

— Всегда мыть, — он улыбнулся. — Хорошо.

Вечером, когда сумерки опустились на Одессу, Пётр устроил прощальный ужин. За столом собрались все. Смеялись, вспоминали бои, спорили о будущем. Шмидт читал стихи — он, оказывается, писал их в редкие минуты тишины. Бублик, захмелев, рассказывал, как «врезал офицеру в Феодосии». Пётр размахивал поварёшкой