Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Тю-тю-тю, Васька, ты давай не заговаривай. Я теперь едва ли не перед каждым руки золой мою. На меня уже Келлер начинает ворчать, и меня уже все поварихи знают, я к ним каждый день захаживаю за золой. А фартук, чтоб ты знал, вещь справная. Мне он еще от отца достался, он у меня кожевенником был. Вон вчера на фартук кровью плеснуло, так я ладонью как смахнул, и хоп, и нету ее. А твой холст чистый вроде бы весь, а как впитает, так потом хоть вари его, хоть нет, а всю гадость в себе и держит.

Кузьма с гордостью щелкнул себя по животу и снова принялся за кашу. Я же задумчиво уставился на его фартук.

А ведь кровь с такого фартука и вправду должна была стекать. Если Кузьма не врал, то многолетний жир, впитавшийся в ткань, просто не пускал больше никакую жидкость. То есть этот слой жира мешал коже промокать. От заразы, конечно, не защищал: та оставалась на поверхности, и Кузьма потом разносил ее руками.

И вот тут я задумался. У нас же холсты подмокали насквозь. Та же самая солома впитывала в себя будь здоров, отчего ее приходилось часто менять, а при постоянной сырости кругом все это гнило прямо под боком и питало всевозможную заразу. Да и лежать на гнилой соломе никому никогда не посоветуешь. Но не было здесь, увы, ни нормального сменного белья, которое можно было бы регулярно менять, ни чего-либо еще.

С другой стороны, если взять какой-нибудь кусок льняной ткани и пропитать льняным маслом, а потом дать ему как следует высохнуть, может получиться подстилка, которая не будет пропускать влагу. Сверху — чистый холст, чтобы больной не лежал прямо на ней. Вот только сырое масло сохнет долго, а от частого мытья щелоком покрытие может испортиться. Сначала бы проверить на небольшом лоскуте, выйдет ли вообще толк. Да и где взять такое масло?

Мой ход мыслей неожиданно нарушил Кузьма.

— Ты чего застыл, Васька? Каша стынет, того и гляди голодным останешься.

— Да так, про фартук твой все думаю. Может, ты и в самом деле прав, вещь, кстати, славная. А постирать его все же отправь, потому что с остатками каши ходить посреди больных всяко неприлично.

Кузьма что-то проворчал, но согласно кивнул. Доев, он сунул ложку за голенище и глубоко вздохнул, подставив лицо весеннему ветру, тянущему с реки.

— И что это за город вообще такой, скажи ты мне, Васька? Заборов толком нету, в лавках пусто, за каждым углом говорят так, что половины не разберешь. Спросишь дорогу, а местные мужики глаза отводят. Такое чувство, будто я к ним кур воровать пришел.

— Так у местных всякая причина есть так относиться. Согласись, ты бы радовался, если б к тебе домой пришла целая толпа и спать мешала?

— Ну, будь моя воля, я б эту толпу прогнал. Взял бы метелку какую и всех бы по шее взгрел.

— Так бы и взгрел? — хмыкнул я.

— Зуб даю, выгнал бы всех взашей.

Мы обменялись шутками, посмеялись, и разговор как-то снова затих. И тут Кузьма посмотрел на меня уже более серьезным взглядом.

— Слушай, Васька, скажи, а ты мне друг?

Я опешил от внезапной смены темы.

— Пожалуй, да. Через столько уже прошли, через огонь и воду, — ответил я и мысленно добавил про себя, что медных труб, конечно, в этом списке не было, зато хватало кучи других, менее лицеприятных субстанций. — А чего это ты вдруг?

— Да так, просто задумался. А к тому, что ты бы не стал мне врать?

— А чего ты так интересуешься? — Я отставил миску.

— Да вот… — Кузьма поскреб бороду. — Я краем глаза видел, как ты с капралом этим уверенно так общался. Мне бы ни за что смелости не хватило к нему так дерзко обращаться. А тебе будто все равно, как с гуся вода. Ну, как я и говорю, как самый настоящий барин.

Я усмехнулся, хотя сердце нет-нет да пропустило удар.

— Ты будто много господ да бар вживую видел.

Кузьма сразу помрачнел.

— Барина-то я в самом деле видел, да только мне одного его уже на всю жизнь хватило. Ты думаешь, я по своей воле в цирюльники пошел?

— А что, разве нет? — удивился я.

— Да куда там. Жизнь в селе, конечно, тоже не сахар, но она простая и понятная. Не то что у цирюльников, постоянно в разъездах, постоянно в крови и грязи, и все с места на место. Много ли кто захочет так жить?

— Ну, слушай, ты тоже важным делом занимаешься, жизни спасаешь.

— Так-то оно, может, и так, — задумчиво произнес Кузьма. — Да только мне мой уголок был роднее.

— А ты вообще откуда, Кузьма? — заинтересованно спросил я.

— Из Покровского я, села под Тверью. У нас и церковь, и торг бывал, отец кожи выделывал для своих да на продажу. А за селом луг такой хороший был, и коровы были. Я их с братьями и сестрами каждый день выходил пасти. Спокойно так было. В лесу, конечно, напротив, опасностей хватало. Те же волки или, того и гляди, медведи. Но если не дурить и ночью никуда не соваться, то, считай, никогда с ними и не встретишься. Зато летом только в лес войдешь, так сразу кусты малины, черной смородины. Глаз не нарадуется. Со второй корзины уже тошнить начинает, так можно объесться. — Кузьма зажмурился от удовольствия.

— И чего ты в лекари тогда вообще подался? — спросил я, когда он открыл глаза.

— Так я к тому и веду. — Улыбка с его лица сразу сошла. — Барин у нас был недобрый, редкостный гад. Постоянно ходил с важным видом и норовил свой нос сунуть в каждый двор. У него все должны были жить только по его правилам. Больше трех коров не иметь, кустов с малиной не сажать, избы держать по одному ранжиру. Представляешь? У него даже приказчик особый ходил с мерной саженью — дворы да заборы вымерял, ровно ли стоят. Если ты чуть оплошаешь, так он тебе сразу либо розог выпишет, либо батогами накажет. У меня так и чесались кулаки, только бы ему вмазать.

— Так и что, вмазал? — Я невольно покосился на его кулаки.

— Да какое там? — Кузьма махнул рукой. — Если б я на барина руку поднял, так всей семье досталось бы.