Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
Как-то сама собой эта тема и замялась. Мы уже начали собираться, когда Кузьма вдруг понизил голос.
— Только ты это, Васька, еще за Прохором пригляди. — На мой невысказанный вопрос он дополнил: — Я ночью тут к вам за холстом заходил, пока ты у немца сидел. Так вот гляжу, а за Прохором денщик Фогеля приходил. Постояли они, поговорили, и денщик его с собой увел.
— И куда же он его повел? — нахмурился я.
— А я почем знаю? — Кузьма пожал плечами. — У меня дела были. Видел только, как Прохор уже затемно вернулся. Я вот сегодня снова заходил и спрашивал, чего, мол, денщику от тебя надо было. А он мне: «Да про котлы да про дрова голландец спрашивал».
— Это с каких это пор Фогелю вдруг стало дело до таких мелочей?
Кузьма закивал.
— Вот и я о том же. Больно это как-то странно. Так что ты присмотри за Прохором в случае чего, а то вдруг он на проблемы нарваться хочет, либо опять какую-то выпивку достать. Нам-то что, ладно, да только мне за Ивана Федоровича боязно.
— Спасибо, Кузьма, если что, я присмотрю. Спасибо, что предупредил. Только ты никому не говори.
— Да кому я еще скажу? — Кузьма даже обиделся. — Я могила. Друзья же мы, сам сказал.
Что-то сдаётся мне: передал Прохор нечто важное.
Глава 21
— Опять у тебя буква падает, Вассили. Ты смотри, она у тебя шатается, как герр Лобанов после штофа. Держи перо легче, это все же не ланцет.
Немец устало сидел напротив меня за столом и на мои каракули почти не глядел. Сняв сапоги, он хмуро смотрел в очередной отчет, еще не отойдя от своего похода в Верхний город. Вернулся он совсем недавно, и уже по его лицу было ясно, что его поход закончился совсем не так, как он рассчитывал.
Что же я делал у него в избе, куда его поселили? Учился грамоте, как мне Келлер обещал еще по пути в Минск. Читать документы я более-менее мог и общий их смысл понимал, да только одно дело выцеплять общий смысл и совершенно другое конкретику, потому что письменность за последующие триста лет существенно изменится. И хотя здешние обитатели уже научились вставлять пробелы в письмо, всякие яти, веди, азы и подобные буквы доставляли мне конкретную головную боль.
Но еще больше нервотрепки доставляло мне местное письмо, а конкретно гусиное перо. Как же я скучал по нормальной шариковой ручке! В будущем единственной и самой большой проблемой было разобрать почерк коллеги-врача. А тут, во-первых, писать толком не умеешь, так еще и кляксы оставляешь по ходу письма, и написанный текст превращается в какую-то малоразличимую кашу. В общем, я страдал, меня пытали.
Келлер, собственно, предложил мне методику. Поначалу он думал учить меня грамоте с самого начала, но как только понял, что какими-то азами я уже обладаю, а вопрос только в понимании текста и в наработке, он поставил меня переписывать. Сначала это были лекарские справочники с травами, которые он носил при себе. А порой он заставлял переписывать и поручения: сколько прибыло на его участок, сколько убыло, кто с какими болезнями, кого в какую роту отправить.
То есть мы помогали друг другу. Я обучался местному письму, а Келлер частично разгружал свой распорядок. Ну а параллельно мы могли иногда пообщаться на отвлеченные темы и не только.
Я снова обмакнул перо, трижды проклиная здешнюю скоропись, в которой буквы сливались воедино, а хвосты от одних заезжали на соседнюю строку. Прочитав строку о прибытии новых раненых, я принялся тщательно выводить первое слово, как вдруг рука резко пошла сама по себе. Я еще только вспоминал, как пишется слово «взято», а пальцы уже закончили букву длинным росчерком. Вышел тонкий, легкий завиток с петлей, какого я в жизни никогда не делал.
Я уставился на него, и мне даже как-то стало не по себе. Этому телу явно ставили руку не один год. А что интересно, рекрутов-то такому писать не учат. Да и сомневаюсь я, что простому драгуну часто выпадает случай поработать с чернилами.
Келлер тоже заметил мое промедление и перестал скрипеть пером. Он взял мой лист за уголок, поднес к свече и медленно вскинул густые брови. Несколько секунд он разглядывал мой завиток, после чего положил лист на место, ровно туда, откуда взял.
— Дальше пиши, Вассили, не отвлекайся, — только и сказал немец и снова вернулся к своим бумагам. — Ты, главное, слова копируй, а красоту будешь уже потом наводить.
— Да, конечно, Иван Федорович, — послушно кивнул я, мысленно обрадовавшись тому, что немец либо не обратил на это внимания, либо не стал его заострять. Хотя я сомневался, что он мог просто так пропустить это мимо глаз.
Чтобы и дальше не заострять внимание на произошедшем, я решил сменить тему.
— Иван Федорович, а что там с травами? У меня весь сарай кашляет, и некоторые горят. После этой оттепели одежда толком не просыхает. У нас только-только люди пошли на поправку, а сейчас болезнь всех сожрет за несколько дней. Как быть-то?
Келлер опять отложил перо и потер воспаленные веки. Потом он кивнул на мокрый кафтан, висевший на гвозде.
— Ничего у меня не вышло, Вассили. Я с самого утра ходил по Верхнему городу со своими ефимками и обошел все тамошние аптечные лавки. Да только никакого результата.
— А что же там случилось, неужто аптекари цену задрали?
— Да если бы! — в сердцах выругался Келлер. — Деньги-то у нас есть, Вассили, да только что с них толку? Один аптекарь мне дверь не открыл, хотя я был уверен, что он внутри отсиживается. Другой поклялся всеми святыми, что у него еще с осени все запасы кончились. А иезуиты вообще упрятались где-то в глубине лавки и выслали ко мне ученика, и тот разве что руками разводил, пытаясь от меня отвязаться.
— Что, прямо у всех пусто? — удивился я. — Аптекари ж с этих трав жить должны.
— Я о том же и думаю, — согласился Келлер. — Либо у них и правда ничего нет,