Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Он проснулся от того, что Учёт, забравшийся к нему под брезент, ткнулся мокрым носом в перевязанную руку. Дождь всё шуршал. Рядом, свернувшись под Сидоренковой шинелью, спал Стёпка, и спал крепко, как спят люди, которые наконец что-то решили, а у заднего борта сидел Лукич и курил, пряча огонёк в ладони, и, видно, тоже не спал.
— Чего не спишь, Бирюков? — спросил он, не оборачиваясь.
— Столб приснился. Стёпкин. В Сталинграде.
Лукич затянулся, выдохнул дым в дождь и помолчал.
— Это бывает, — сказал он наконец. — У меня так в первую войну было. Пока дом недалеко, он не снится. Его и так видно, если оглянуться. А как начнёт сниться, значит, далеко уехали. — Он загасил самокрутку о борт и спрятал окурок в жестянку, как прятал всегда. — Спи. Завтра гать.
Колька лёг и закрыл глаза, но столб больше не приходил, и пустое место под четвёртой надписью так и осталось пустым. Уже сквозь сон он подумал, что, может быть, это и правильно, что писать там пока нечего и рано, а напишут потом, вдвоём, наяву, когда-нибудь весной, когда Захар доедет до самого конца дороги, а потом развернётся и пойдёт обратно, на восток, к Волге, к двум трубам и яблоне, до того места, где его, Стёпку, ждут.
Глава 16
Зима в Полесье так и не наступила по-настоящему, а весна пришла так, как приходит в дом незваный родственник, с мокрыми ногами и надолго. В январе взяли Калинковичи, и рота простояла под ними два месяца, возя то снаряды, то брёвна для сапёров, то раненых в Мозырь, и за эти два месяца снег выпадал трижды и трижды сходил за неделю, оставляя после себя ту же самую чёрную воду между кочками. Рука у Кольки зажила ко Дню Красной Армии, оставив выше локтя розовую полосу, которую Стёпка, когда думал, что никто не видит, разглядывал дольше, чем следовало бы. Сам Стёпка никуда не ушёл. Он возил на Захаре то же, что возил Колька, научился проходить гать на второй, не сбрасывая и не добавляя, и раз в месяц писал в Сталинград короткое письмо своими печатными буквами, в котором последней строкой всегда стояло одно и то же: «ДОВЕЗУ И ПРИЕДУ».
Приказ пришёл восемнадцатого марта, к вечеру, и привёз его Синицын, который с утра уехал в батальон спорить про покрышки и вернулся без покрышек, но с таким лицом, что про покрышки его никто не спросил. Он собрал шофёров у кухни, постоял, держа бумагу в опущенной руке и не заглядывая в неё, как будто уже выучил её наизусть и боялся, что, если прочитает вслух, выйдет не так.
— Завтра с рассветом все машины в распоряжение санитарного отдела армии, — сказал он. — Под Озаричами, на болоте, немцы при отходе оставили лагеря. Три. За проволокой. Там женщины, старики и дети. Со всего округа согнаны. Много с тифом, их туда нарочно подмешали, чтобы мы, когда придём, заболели. Пехота туда сегодня вышла. Наша задача — вывезти людей в тыл, в деревни, в госпитали. — Он помолчал. — Всех, кого найдём.
— Сколько их? — спросил Лукич.
— Не знают, — сказал Синицын. — Разведчики говорят, десятки тысяч.
Лукич ничего не сказал и не поднял руку, чтобы загибать пальцы, и Колька впервые за всю войну увидел, как старшина Шмаков услышал число и не стал его считать.
Сам Колька стоял и искал в себе то, что искал всегда, когда слышал новое название: что знал про него Андрей. Андрей знал про Бобруйск и про котёл под ним, знал про Минск третьего июля, знал про Хатынь, куда их возили автобусом со сборов и где он простоял десять минут под колоколами и ушёл курить к автобусу, потому что стоять дольше не смог. А про Озаричи он не знал ничего, даже слова такого не слышал. И от этого, от того, что десятки тысяч человек на болоте за проволокой не поместились в ту его длинную, начитанную, насмотренную память, было хуже, чем если бы он знал. Значит, такого было столько, что через полвека его уже не всё помнили по именам.
Вечером приехала врач из санитарного отдела, сухая женщина лет сорока, в шинели, перетянутой ремнём так туго, что шинель на ней казалась жестяной, и полчаса объясняла шофёрам, как им завтра не заболеть. Рукава и штанины завязать тесёмкой, ворот застегнуть до горла, на землю не садиться, своих шинелей никому не отдавать, самих себя каждый вечер осматривать, а кузова после каждого рейса выстилать свежим лапником, а старый жечь. Слушали её молча, и только Сидоренко спросил, что делать, если ребёнок замёрзнет в кузове, а шинель отдавать нельзя.
Врач посмотрела на него долго, и лицо у неё не изменилось.
— Отдадите, — сказала она. — Я же знаю, что отдадите. Только потом назад не берите. Сразу в костёр.
Ночью Лукич долго ходил от машины к машине с фонарём, прикрытым ладонью, и что-то всё перекладывал в кузове своего студера, и Колька не пошёл спрашивать что, потому что догадался.
Дорога кончилась у опушки мокрого чёрного ольшаника, и дальше начиналось болото, ровное, серое, с рыжими прошлогодними кочками и тонкими кривыми берёзками, которые росли тут так редко, словно их кто-то натыкал для счёта. За берёзками, вёрстах в двух, виднелись колы с проволокой, и первое, что Колька подумал, когда их увидел, было не про людей, а про то, что тут не на чем стоять, что тут нет ни одного сухого места и не было целую неделю. Потом он присмотрелся и понял, что серые кочки за проволокой не кочки.
У опушки стояли уже машины других частей, санитарные фургоны, подводы, и по болоту к проволоке шли три узкие тропы, обозначенные вехами с пучками соломы, а всё, что было между вехами и поодаль от них, было нельзя. Сапёрный лейтенант, молодой, серый от бессонницы, с миноискателем через плечо, объяснил шофёрам коротко и не в первый раз за утро, это было слышно по голосу: вокруг лагеря мины, противопехотные, натяжные и нажимные, и на подходах мины, и немцы ставили их не от нас, а от тех, кто внутри, чтобы не разбежались. Вчера на них подорвались две женщины, которые побежали навстречу нашим разведчикам,