Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Я думал, это как в кино, — сказал Стёпка. — Сидишь, ждёшь, потом они идут, а ты стреляешь. А там никто не шёл. Там просто сидишь в воде, и оно прилетает. И ты даже не знаешь, откуда. И ничего не можешь. Совсем ничего, Батя. Я за рулём всегда что-то могу. Газ, тормоз, назад сдать. А там ничего.
— Там ничего, — сказал Колька.
Стёпка помолчал, потрогал ключ на шее и сказал, по-прежнему глядя в стекло, медленно и твёрдо, как говорят то, что решили не сегодня, а давно, и только сегодня нашли для этого слова:
— Я не поеду, Батя.
Колька ждал этого и всё равно не сразу ответил. Он думал о письме, которое лежало у Стёпки в нагрудном кармане, в конверте из амбарной книги, и о словах «Верни его мне», написанных рукой человека, который тоже сидел в воде, когда оно прилетало, и знал, что там ничего нельзя сделать. И думал, что на месте этого человека он сам написал бы то же самое, слово в слово, и что тот имеет на это право, а он, Колька Бирюков, никакого права не имеет, кроме того, которое ему, может быть, дали полтора года на одной дороге.
— Тебя отец ждёт, — сказал он. — Учиться.
— Я знаю. — Стёпка наконец повернулся к нему. — Я поеду, Батя. Потом. Я не на передовую больше, я понял. Я Захара довезу.
— До куда?
Стёпка посмотрел на него так, как смотрел иногда, когда Колька спрашивал о чём-нибудь очевидном, вроде того, зачем выжимать сцепление два раза, и в этом взгляде было что-то уже не мальчишеское.
— Ты знаешь, до куда, — сказал он.
Колька знал. Андрей знал даже больше: он знал, сколько ещё вёрст и сколько месяцев до того места, и что месяцев этих будет восемнадцать без малого, и что дорога пойдёт через Белоруссию и Польшу, и что в конце её будет город, который Стёпка пока видел только на карте в «Правде». Ничего этого он сказать не мог. Он сидел и держал руки на руле, и раненая рука под бинтом ныла, и он вдруг понял, что ему нечего возразить, потому что он и сам, если бы его отправили сейчас в тыл, в какую-нибудь МТС с «Фордзоном», не поехал бы, а нашёл бы способ остаться, и что Стёпка это про него знает.
У кабины кто-то кашлянул. Лукич стоял на подножке со стороны Стёпки, держась за дверцу, и по его лицу было ясно, что стоит он там уже некоторое время.
— Я, Бирюков, как ты знаешь, человек учётный, — сказал он. — И вот что я тебе по учёту скажу. Человека на учёт насильно не поставишь. Это я про Петю нашего понял, когда палец разгибал. И с учёта его насильно не снимешь. Можно приказом. Можно в эшелон посадить. Только он с эшелона слезет на первой станции, и ищи его потом по всему Полесью, по меловым надписям. — Он помолчал и добавил обычным своим сухим голосом: — А отцу надо ответить. Человек ждёт. Ответ я в почту сам отнесу.
Писали втроём, при той же коптилке, на ящике из-под снарядов, на обороте того самого листа из амбарной книги, потому что Стёпка не хотел другой бумаги. Лукич держал коптилку. Стёпка писал долго, прикусив язык, и зачёркивал, и начинал снова, и в конце концов написал не письмо, а несколько строк, крупно, своими печатными буквами, с «З» с хвостиком, которому полтора года назад его учила Анна Петровна:
«ПАПА. Я ЖИВ. Я ПРИЕДУ. СНАЧАЛА ДОВЕЗУ ЗАХАРА. ЭТО НАДО. МАМЕ СКАЖИ. ДОВЕЗУ И ПРИЕДУ. ЖДУ. СТЁПА».
Он перечитал и протянул карандаш Кольке, ничего не объясняя. Колька взял карандаш и долго не знал, что писать, потому что всё, что он мог бы написать этому человеку в Сталинграде, было или неправдой, или такой правдой, которую не пишут. Потом он вспомнил последние слова отцовского письма, «Верни его мне», и понял, что отвечать надо на них, а не на всё остальное, и написал ниже Стёпкиных строк, мелко, своим шофёрским почерком, в котором никто и никогда не узнал бы руку человека, учившегося в институте через полвека отсюда:
«Привезу целым. Бирюков».
Лукич взял лист, сложил его вдвое, потом ещё раз, и спрятал во внутренний карман, туда же, где у него лежала рота, вся, по списку, с запчастью и с вычеркнутыми, и застегнул карман на пуговицу.
— Целым, — повторил он. — Ну смотри, Бирюков. Это ты не ему пишешь. Это ты мне в учёт пишешь.
Ночью, в кузове, под брезентом, по которому без конца шуршал мелкий полесский дождь, Кольке приснился столб.
Он стоял там же, где Колька видел его в феврале, у двух печных труб, над грудой кирпича, без ворот и без забора, и за ним была яблоня, та самая, обгорелая, сломанная на высоте человеческого роста, только теперь от её корня поднимался тонкий прямой побег, о котором писал Стёпкин отец, и на побеге было три листа. Столб был побелён заново, свежей известью, такой белой, что на неё больно было смотреть даже во сне, и Колька откуда-то знал, что белил его отец, аккуратно, кистью, обходя надписи, чтобы ни одной не закрасить.
Надписей было четыре, и Колька читал их сверху вниз, как читал тогда, в феврале, стоя у Стёпки за спиной. Верхняя была Стёпкина, углём, самая первая, «ПАПА Я С ШОФЁРАМИ», кривая и пляшущая, ещё до Анны Петровны. Под ней была его собственная, «ЗИС ЗАХАР», и он узнал свою руку и удивился, какая она там торопливая. Ниже шла отцовская, плотницким карандашом, угловатая и твёрдая, с «Ж» с хвостом, тем самым, каким отец расписывался в табеле. А в самом низу, мелом, бледным по белому, было Стёпкино «ВОЖУ ЗАХАРА САМ», и мел во сне не выцвел, а стал ярче, как будто его писали вчера.
Под четвёртой надписью было пустое место, чистая побелка, на ладонь, а может, на две, и Колька стоял перед ним с палочкой немецкого мела в бумажной обёртке, из Валиной коробки, и не удивлялся, откуда она у него, и знал, что место оставлено для него, и не знал, что писать. Он поднимал руку и опускал её, и снова поднимал, и всякий раз, как мел почти касался извести, побелка начинала