Все сначала! - Сириус Дрейк

«Бои за кольцо №100 проводятся по субботам с 10:00 на малом полигоне департамента. Запись у дежурного. Явка без записи не рассматривается. При себе иметь сменную обувь. Хрусталев И.»

Про сменную обувь дописал дед. «Для солидности», сказал он.

Говорят, когда эту бумажку увидел кто-то из первой десятки, он ржал так, что у него сорвало контроль и в кабинете пошел снег. Говорят также, что фотография бумажки за сутки облетела всю сотню, и теперь субботние бои называют не иначе как «прием у врача».

А еще говорят, что Волков, увидев фото, прослезился и сказал: «Ну хоть кто-то додумался».

— Восемь и три, — произнес дед, глядя на секундомер. — Разгон стабильный. Держи!

Я держал. Зона висела вокруг меня серым куполом, а легкие привычно молчали. Мы стояли в дальнем углу заброшенного пустыря за гаражами: я — в центре свой зоны, дед — в трех шагах снаружи, с секундомером в одной руке и бутербродом в другой.

Суббота была вчера. Пятый претендент, земляник, продержался дольше всех — почти шесть минут. У меня до сих пор ныло плечо от его каменной плети.

Дед после каждого боя устраивал мне разбор. С блокнотом, с формулами, с ворчанием. И с тренировками, которые он теперь называл «поддержанием чемпионской формы».

— Сорок пять секунд, — объявил дед. — Отпускай.

Я отпустил. Мир вернулся: краски, звуки, воздух. Вдох получился глубокий и жадный.

— Сорок пять на пределе, минута десять максимум с просадкой, — дед сделал пометку в блокноте огрызком карандаша. — Радиус четыре двадцать. Раскрытие четыре секунды из спокойного состояния, две и восемь — из боевого.

— Растем? — спросил я, вытирая пот.

— Растем, — кивнул дед и вдруг прищурился. — Даже слишком.

— В смысле «слишком»? Разве это плохо?

Дед не ответил. Он смотрел на меня со странным выражением, которое я не мог прочитать. Так он смотрел на свои формулы, когда в них что-то не сходилось.

— Дед?

— Еще один разгон, — сказал он. — Последний. Максимальный радиус, на все, что есть. Давай.

Я пожал плечами, закрыл глаза и нашел звезду.

Она откликнулась сразу. Легко. Даже слишком легко — раньше приходилось тянуться, уговаривать, накручивать себя. Теперь звезда будто сама ждала, когда я ее позову. Я раскрутил ее, вложив все, что было, и…

Мир исчез мгновенно.

Зона рванула во все стороны. Три метра. Четыре. Пять. Купол все рос, серый и беззвучный, и я вдруг понял, что не чувствую края. Раньше граница ощущалась — как стенка бассейна под пальцами на развороте. Сейчас пальцы хватали пустоту.

Шесть метров. Семь.

«Стоп», — скомандовал я звезде.

Звезда не остановилась.

«СТОП!»

Внутри что-то хрустнуло. Не в теле — глубже. Как будто в переполненном стакане треснула стенка. Звезда дернулась, вильнула и нехотя замедлилась. Зона застыла, подрожала и схлопнулась.

Краски. Звуки. Воздух.

Я стоял, упираясь руками в колени, и дышал. Что-то теплое щекотало верхнюю губу.

Я вытер лицо ладонью. На ладони была кровь. Из носа шла тонкая ровная струйка, капая на пыльную землю пустыря.

— Дед… — позвал я. — Дед, у меня кровь. Это нормально? Перенапрягся, да?

Тишина.

Я поднял голову. Дед стоял в пяти шагах, с секундомером в опущенной руке. Бутерброд валялся на земле. Зефиром вниз.

И вот тогда мне стало по-настоящему не по себе.

Потому что за все восемнадцать лет моей жизни дед ни разу. Ни. Разу. Не ронял зефир.

— Дед?

Старик медленно подошел, взял меня за подбородок и заглянул в глаза. Оттянул веко. Посмотрел на нос. Достал из кармана фонарик — у него всегда в карманах есть фонарик, отвертка и что-нибудь съедобное — и посветил в зрачок.

— Голова кружится? — голос у него был ровный. Слишком ровный.

— Немного. Дед, да что…

— Жар внутри? Как будто тесно?

Я замер.

Точно такой же вопрос. Слово в слово. Мне его уже задавали — ночью, в больнице, седой главврач, который приехал в половине второго ночи из-за пацана с треснутым ребром.

— Дед, — медленно произнес я. — Тот врач. Дубов. Он спрашивал то же самое. Теми же словами.

Дед молчал.

— Дед. Что со мной?

Старик отпустил мой подбородок, поднял с земли бутерброд, посмотрел на него и, вопреки всем своим принципам, выкинул в сторону мусорки. Промахнулся. Не заметил.

— Пошли домой, — сказал он. — Сырников поешь.

— Дед!

— Дома, — отрезал он и зашагал к гаражам.

Я стоял посреди пустыря, зажимая нос, и смотрел ему в спину. Сгорбленную, узкую спину старика, который только что забыл про зефир.

Где-то на краю сознания, тихо-тихо, как трещинка в стакане, зудело нехорошее предчувствие.

А над гаражами, на кирпичной стене, облезлая реклама обещала: «Все только начинается!»

— Да иди ты, — буркнул я стене и пошел за дедом.

Башня «Империум». Поздний вечер.

Первая Леди стояла у панорамного окна. Город внизу переливался огнями, но она смотрела не на город. Она смотрела на планшет в своей руке.

На экране был снимок с камеры полигона: молодой парень в серой зоне, за секунду до удара. И рядом — колонки цифр из медицинской системы, которые из системы, вообще-то, были удалены. Для всех остальных.

Скрипнула дверь. Секретарь замер на пороге.

— Госпожа. Вы просили данные по субботним боям. Пять защит, пять побед. Время раскрытия способности сокращается с каждым боем. Аналитики говорят, что динамика роста… аномальная. И еще.

— Что?

— Сегодня зафиксирован неконтролируемый выброс. За городом, в жилом секторе датчиков нет, но фоновая станция поймала всплеск. Семь целых четыре десятых метра.

Женщина медленно опустила планшет.

— Семь и четыре, — повторила она тихо.

— Да, госпожа. Прикажете…

— Ничего не приказываю. Свободен.

Секретарь исчез. Первая Леди повернулась к окну. В темном стекле отражалось ее лицо — красивое, спокойное и совершенно неподвижное. Только пальцы, сжавшие планшет, побелели.

— Семь и четыре, — еще раз произнесла она в пустоту кабинета. — У его отца на этом сроке было пять.

Она достала телефон и набрала номер, который знала наизусть.

— Фома, — произнесла она вместо приветствия. — Началось?

— Началось, — ответил старик.

Пауза висела долго. Целую вечность длиной секунд в десять.

— Сколько у нас времени?

На том конце вздохнули. Тяжело, по-стариковски.

— Меньше, чем я рассчитывал.