Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
Поплутав какое-то время, мы в итоге вышли на нужный нам участок. Голос торговца я услышал раньше, чем увидел его самого. Рынок у моста оказался десятком полупустых лотков, и торговец заливался над ними на всю площадь.
— От зубов, от живота, от лихорадки! Семя заморское, ученым лекарям возят, а мне по дружбе уступили! Пожуешь, служивый, и как рукой снимет!
Перед лотком стоял молодой солдат в драном тулупе и уже вовсю развешивал уши. Сам торговец был маленький и подвижный, с лисьей шапкой на затылке. Вокруг него висели связки, стояли всевозможные мешочки, и выглядело все это очень солидно.
И вот сейчас он присел солдату на уши и планомерно его окучивал. Прямо-таки повеяло продавцами ширпотреба из двадцать первого века. Те тоже умели втюхать всякую ерунду втридорога, а ты еще и доволен останешься.
Мы подошли послушать, и торговец сразу же обратил на нас внимание.
— А вы тоже подходите, будьте здоровы! Лекарство от всех болезней, лучше не найдете.
— В самом деле от всех болезней? — удивленно произнес я. — Это ж чудо какое-то. А что же им все не лечат? А что же о нем никому не известно?
— А потому что оно заморское, редкое. — Торговец доверительно наклонился через лоток. — Ты в нашей слободе попробуй кого полечить. Все недоверчивые да еще и нос морщат от всяких мудреных средств, все по дедовскому обычаю, по старинке корешками лечатся. А это, между прочим, первейшее лекарское средство, заморское, из самой Венеции да земли Персидской!
— Откуда? — Я едва не поперхнулся.
— Из Венеции. — Он многозначительно поднял палец. — Мне так знающий человек шепнул.
— Да неужели?
Я уже улыбался вовсю, но на всякий случай придержал за рукав молодого солдата, который уже тянул к лотку медную копейку:
— Деньгу спрячь, служивый, и ничего у него в рот не бери, коли жить охота. А твое лекарство, купец, никакое не лекарство от всех болезней. Тут солдат недавно в наш лазарет поступил, и отравлен он оказался твоим снадобьем. Беленой ты народ травишь, а сам на этом наживаешься.
— Да как это? Нет-нет-нет, вы не понимаете, ничего такого не было!
— Поговоришь потом перед дьяком Преображенского приказа. — Я показал ему бумагу с печатью. — Он из тебя всю правду вытрясет. Ребята, вяжите его.
Молодой солдат торопливо спрятал медяк, перекрестился и, не дожидаясь конца разговора, исчез. Мои же солдаты схватили торговца за руки, и он еще больше побледнел и заволновался.
— Вы что, вы не понимаете? Я простой человек, я ничего такого. Я даже не знаю, откуда это снадобье, мне так сказали!
— А откуда тогда ты его берешь? Не сам собираешь?
— Нет-нет-нет, что вы! Я лишь перепродаю. Мне самому это зелье с рук подсунули!
— И кто это тебе его подсунул?
— Да здешняя травница, это все она. — Торговец закивал так часто, что лисья шапка съехала ему на лоб. — Я лишь рассказываю то, что она мне сказывала. Значит, надурила, ведьма. Я-то был уверен, что лечит это ее снадобье.
— Да неужели? И где же тогда эта твоя травница находится?
— Да я-то человек торговый, простой. — Он мотнул головой в сторону моста. — А она в Троицком предместье живет, вдовой Мартой кличут. За мостом держи к самому концу, там всякий укажет, у кого травы берут.
Пока солдаты скручивали ему руки ремнем, он все что-то лепетал, пытаясь защищаться, и мы слушали это краем уха. Сам же я осматривал, что у него на лотке. Мешочек белены нашелся сразу, а все остальное было только старая ромашка, шалфей и какое-то прелое сено.
Тут даже не надо было обладать большими знаниями, чтобы понять, что все это не более чем показуха для дураков. Торгаш явно брал у травницы самый дешевый бросовый отсев за гроши, чтобы сбывать солдатам втридорога, а настоящих целебных сборов у него на лотке и не водилось.
— У травницы, говоришь, брал? — Я взвесил на ладони мешочек белены. — А у нее самой там добрые травы есть, запасы большие?
— Да-да-да, у нее там целая изба, сколько ни пожелаете! Это у меня на лотке одна труха дешевая, а у нее на чердаке целый склад насушен!
Старший солдат только головой покачал:
— Ты ж гляди, этот мать родную продаст, только бы свою шкуру выгородить.
Повязанный торгаш вдруг заметил в ряду знакомые лица и отчаянно взвизгнул на всю площадь:
— Православные! Мещане! Грабят средь бела дня, ни за что вяжут! На помощь!
У соседних рядов тут же началось недоброе шевеление. Из-за мясных колод и пустых бочек выступили пятеро угрюмых плечистых мужиков в засаленных фартуках; один перехватил поудобнее тяжелую дубовую вагу, другой нагнулся и выковырял из грязи увесистый булыжник. Толпа вокруг нас быстро густела, замыкая полукруг.
Никитка торопливо сгреб с лотка мешочки с травой в рогожный куль и закинул за спину, но с вязаным пленником на руках супротив такой ватаги в одиночку ему было явно не устоять — в первой же узкой улочке прибьют камнем из-за угла и отобьют дружка вместе с уликами.
— Плохо дело, Васька, — сквозь зубы процедил усатый старший, выставляя вперед штык фузеи, отчего ближний мясник невольно попятился. — Одному Никитке этого гада с кулем через посад не довести, домнут по дороге.
— Тогда ведите его вдвоем, плечом к плечу, — быстро скомандовал я, оценив обстановку. — На два ствола они не полезут. Тащите его прямиком в лазарет к Ивану Федоровичу, пусть под караулом посидит.
— А ты как же, милок? — старший тревожно покосился на мост. — Нешто один к этой ведьме пойдешь? С меня ж капрал за твою голову три шкуры спустит!
— За меня не бойся: пока они на ваши ружья зубы скалят, я без шума через мост проскочу. Тут десять минут ходу, а сунемся в предместье с фузеями — дружки этого крикуна мигом вдову предупредят, и мы только пустую избу застанем. — Я выразительно хлопнул ладонью по рукояти пистолета под плащом. — Ступайте живо, пока рынок совсем не загудел, а я за травами, и сразу следом за вами!
Старший с сомнением крякнул, но толпа напирала все сильнее. Он грубо толкнул пленника прикладом в спину, они с Никиткой взяли торгаша в коробочку и под угрюмый гул рыночных двинулись к Верхнему городу. Я же, не теряя ни секунды, нырнул за крайние лотки и быстрым шагом направился через мост в Троицкое предместье.
Пистолет у меня так и оставался за поясом, под плащом. На мосту вода неслась почти вровень с настилом и тащила серые куски